это тебе сказать?
— Он приезжал. На следующий же день, как меня выписали из роддома.
Теперь была моя очередь цокать языком и сокрушенно мотать головой. Стало даже немного обидно. Выходит, он приезжал неделю назад, но домой даже не зашел, сразу помчался к Кире. Господи, ну что за идиот? Что он себе думает? И почему Кира его поощряет?
— Ты ведь знаешь, что он сохнет по тебе. Да? — Задал я вопрос, который следовало задать уже давно. Кира ведь не дура, она все прекрасно видела, все понимала, так почему не пресекала его нелепых глупых порывов?
Кира взглянула на меня с недоумением, приподняв бровь.
— Зачем ты даешь ему надежду? — Спросил я, сведя брови к переносице.
— Что? — Нахмурилась Кира соображая. — Даю… Даю надежду? Игнат… — Задохнувшись от возмущения, вдруг вскрикнула девушка. Пару секунд она смотрела на мое лицо, будто бы ожидая, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутил. Но, так и не дождавшись, принялась объяснять, нервно размахивая руками. — Нет у него ко мне никаких чувств. Нет их.
Я фыркнул, но она не обратила внимания, продолжая говорить, и с каждым новым словом ее голос становился все громче.
— Он держится за меня… да так же как и ты, только потому, что я принимаю вас такими, какие вы есть. И такими люблю. Это только вы двое делаете вид, что ваша жизнь рухнула. — Зло ткнув в меня пальцем, проговорила Кира. — Да, Игнат дерьмо случается, случилось и с вами. Но вы вместо того, чтобы строить новую жизнь, с тем, что есть, держитесь за прошлое. Ваня — за свою глупую обиду, а ты — за чувство вины. Ему проще винить тебя, тебе проще чувствовать себя виноватым и страдать, чем взять на себя ответственность и жить по-новому. Да это страшно и больно, но я не думала, что вы оба настолько слабаки! — С жаром выплюнула девушка.
— Он винит меня справедливо. — Спокойно парировал я. — Из-за меня он не может бегать. Он мечтал об Олимпийских играх и у него были все возможности, но я отобрал их у него.
— Да что ты сделал-то такого? — Всплеснула руками девушка и сказала это так громко, что из коляски тут же раздался испуганный плач.
Кира спохватилась, наклонилась и взяла ребенка на руки. Порывисто поцеловала его в лоб и начала покачивать на руках. Когда пронзительный плач перешел в беззвучные всхлипы, снова перевела взгляд на меня. Но в этом взгляде я больше не видел привычной доброжелательности.
— Вот что Игнат… не хочу тебя больше видеть. И брату своему передай, чтоб не приходил… Вы оба… знать вас не хочу, пока не образумитесь. Мне… мне вообще… нервничать нельзя. — Перехватив ребенка одной рукой, второй рукой Кира схватила коляску и толкнула ее, уходя прочь.
Оставляя меня одного со своими злыми словами. Злыми, но правдивыми.
Она была права. Мы держались за старое. И не хотели жить с тем, что теперь имели. Потому что это тяжело: понимать, что у тебя было все, но из-за одной глупой ошибки, это все исчезло. Ваня мог бегать, мог выигрывать свои марафоны, получать медали. Я… со своим прежним лицом я мог бы обаять Пришельца, я мог бы попробовать. Черт возьми, да, я мог бы… Тогда ей не пришлось бы из жалости ко мне врать придурку-Соколову о том, что она моя девушка. Тогда это могло бы быть правдой…
Все могло бы быть по-другому. Мы могли бы так много. И Ваня, и я.
А что мы можем теперь — Хромой и Урод? — Ничего. Только жаловаться на жизнь и страдать.
Надо же, как бывает, всего одна ошибка — и жизнь под откос.
Всего одна секунда — и мы — больше не мы.
Глава 15
Год назад
— Да бро-ось, Игнатик, на своей калымаге? Ты? Меня? Ха-ха. — Насмешливо заржал Герман, брезгливо разглядывая через окно мою сверкающую глянцевым черным малышку. Калымага. Вот же идиот. Да это пока самое лучшее, что есть в моей жизни. Моя гордость, моя радость, моя любовь. Подаренная отцом нам с Ванькой на восемнадцатилетие, красотка Нисан Максима. Я никогда не принимал подарков от отца, никогда не брал его несчастные откупные подачки, а тут не выдержал. Самообладание треснуло, гордость лопнула и разлетелась на жалкие ошметки, едва я ее увидел. Ванька остался равнодушен, он болел мотоциклами, четырехколесный транспорт его не возбуждал. И вот так прекрасно сошлись звезды, что малышка, можно сказать, полностью стала принадлежать мне. У нас была взаимная любовь и взаимное восхищение, и тут вдруг «калымага».
— В ней триста лошадиных сил. Да, она — старушка, но это классика, детка. Сколько в твоей Королле галимой? — Я оперся на барную стойку, стараясь выглядеть невозмутимым, но Герман Лампов — мой мажористый одногруппник, с которым у меня с самого начала не задалось из-за какой-то моей дурацкой шутки, я даже уже и не вспомню какой, — меня бесил, и он прекрасно об этом знал. Как и знал, что ему ничего не стоит вывести меня из себя и тупо взять на слабо. Что он и делал, старательно и настойчиво, уже добрых полчаса.
Ванька, стоящий поодаль и до этого с безучастным видом втыкающий в свой телефон, как-то резко напрягся. Опасливо поглядел в мою сторону. Он тоже понимал, что зреет конфликт, хотя с виду пока было все довольно мирно.
— Игнатик… Твоя старушка развалится, как только ты выжмешь сто. — В издевательской манере протянул Лампов и опрокинул в себя очередной стакан с вискарём.
— Ну давай проверим. — С вызовом предложил я, и Лампов, довольный тем, как легко ему удалось меня развести, буквально расцвел. Он потер ладони и встал.
— Отлично, давай. Едем от Кирова до Мира. Идет? — Герман протянул мне руку, и я с размаху дал ему пять. Сделка была заключена.
— Малыш, — замурлыкала, прижимаясь к моему боку длинноволосая грудастая однокурсница. — Я в тебя верю.
Я смачно чмокнул ее в пухлые губы и, сжав ее ягодицы, прижал к себе.
— Я буду за тебя сильно болеть. — С придыханием прошептала Катька, и я увидел в ее глазах яркий огонь возбуждения.
Усмехнулся. Мы мутили уже почти две недели, а я все еще не затащил ее в койку. Сейчас она была слегка под мухой и почти что сама предлагала мне себя. Мне было нужно только не упасть лицом в грязь перед этим мудаком Ламповым, и я получу прекрасное вознаграждение от этой горячей девицы, не говоря уже о том, что
