Государства, не входившие в Рейнский союз, но постоянно испытывавшие угрозу со стороны Наполеона, — Австрия и Пруссия — также в значительной степени реформировали свои структуры по французскому образцу. Для правителей и крупных чиновников этих стран речь шла прежде всего о том, чтобы компенсировать последствия поражений под Аустерлицем и Йеной, восстановить и расширить полноту власти в своих государствах. Франция служила тем примером, который давал реформаторам понять, что такого поражения, как в 1805 и 1806 гг., никогда не должно повториться. Именно в Пруссии, которая оказалась более целеустремленной и восприимчивой к изменениям, нежели тяжеловесная Дунайская монархия, создание современного государства осмысливалось с неслыханным напряжением духовных и умственных сил. Носителями реформ были государственные служащие, т. е. чиновники, военные и юристы, — те, кто считал себя законным представителем государства в целом. Под руководством министров барона Карла фон Штейна (1757–1831) и Карла Августа фон Гарденберга (1750–1822) с поистине революционным энтузиазмом с помощью декретов стало создаваться новое государство. Речь шла о замене старого наемного войска армией, формируемой из свободных граждан. Продвижение по службе должно было зависеть не от происхождения, а лишь от успехов и заслуг. Предусматривалось сокращение и модернизация правительственного и административного аппарата, отмена поместной зависимости остэльбских крестьян от помещиков, городская и общинная реформы, эмансипация евреев и модернизация юстиции, свободное движение капитала и развитие промыслов. Как венец всех этих дел было обещано создание прусского национального представительства, в котором избранные представители народа должны будут на равных противостоять короне.
В то же время в народе росло сопротивление оккупации. Реформы шли медленно, и все большему количеству граждан дипломатическое раболепие их правителей перед Францией с ее превосходящими силами казалось проявлением слабости и бесчестья. В результате наполеоновской оккупации такие понятия, как «отечество» и «нация», стали лозунгами. Зимой 1807/08 г. в Берлине, оккупированном французами, философ Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) выступил с «Речами к немецкой нации». Немецкий народ, заявил он, народ исконный, неиспорченный, который борется против военного и культурного подчинения Франции за свою свободу и идентичность и тем самым служит историческому прогрессу. Поэт и публицист Эрнст Мориц Арндт (1769–1860) проповедовал: «Единодушие в сердце — вот ваша церковь, ненависть к французам — ваша религия, свобода и отечество — святые, которым вы молитесь!»
Национальное движение находило проявление и в чисто организационном плане, преимущественно в виде конспиративных групп вроде Тугендбунда[29], «Немецкого союза», созданного «отцом гимнастики» Фридрихом Людвигом Яном или множества более или менее неформальных дискуссионных кружков. Общим для всех этих образований было стремление побудить к борьбе за национальную свободу колебавшееся государственное руководство, часто казавшееся склонным к измене, а там, где это не удавалось, возникали небольшие патриотические группы активистов, начинавшие повстанческую войну. Примерами таких действий стали восстания и походы гессенского полковника Вильгельма фон Дёрнберга, прусского майора Фердинанда фон Шилля, «черного герцога» Брауншвейгского в 1809 г. Народное же вооруженное сопротивление Наполеону развернулось только в католических регионах Европы и осуществлялось во имя религии и традиционной власти — таковы были повстанцы Вандеи, итальянские санфедисты, испанские герильясы. На немецких территориях народным стало восстание тирольских крестьян во главе с трактирщиком Андреасом Гофером (1767–1810), неоднократно побеждавших баварские войска, союзные французам, но не получивших достаточной поддержки от Австрии и вынужденных в 1809 г. сложить оружие. Гофер был расстрелян в Мантуе (Италия) по приговору военно-полевого суда. Подлинное значение этого движения заключалось в его пропагандистском эффекте: прямая акция оказывала мощное воздействие на пробуждавшийся патриотизм.
Удивительное изменение настроений в Германии объясняется также получением известия о пожаре Москвы и бегстве Наполеона из России, сопряженном с тяжелыми потерями. Если крах империи в 1806 г. не вызвал большого интереса, а немцы были очарованы императором французов, то теперь, после уничтожения «Великой армии» в России, воззвание Фридриха Вильгельма III «К моему народу» от 17 марта 1813 г. породило массовое воодушевление, кое в чем сходное с восстаниями, вызванными Французской революцией. Эти настроения подогревались потоком мощной националистической и антифранцузской пропаганды, в том числе поэтической, не участвовать в которой рискнул бы едва ли какой-либо немецкий поэт. Редким исключением стал космополит Гёте, у которого националистические восторги земляков вызывали отвращение и который носил орден, пожалованный ему Наполеоном, даже тогда, когда это стало непопулярно. Борьба за свободу против Наполеона воспринималась как подлинно народная война. Теодор Кернер (1791–1813), поэт, пошедший добровольцем на войну, писал:
То не война велением монарха,поход крестовый, бой святой идет.
Образованные представители буржуазии и ремесленники устремились в добровольческие корпуса, а женщины жертвовали свои золотые украшения на покупку железа и щипали корпию для перевязки раненых. Людей охватил восторг, который примерно на полтора десятилетия сделал немецкую нацию чем-то чувственно воспринимаемым.
Тем не менее исход войны, успешной вначале, вовсе не был предрешен. Сил России, Англии, Пруссии и Швеции не хватало, чтобы последние войска, собранные Наполеоном, оказались в затруднительном положении. Сначала, после долгих колебаний, потребовалось присоединение к коалиции Австрии, и, наконец, в лагерь союзников перешли войска Рейнского союза, за которыми поспешно последовали их государи. Весной 1814 г. союзные армии стояли у ворот Парижа. Наполеон отрекся. Мировая война, длившаяся более двадцати лет, закончилась.
В то время как добровольцы возвращались к гражданской жизни и мечтали об осуществлении своих надежд и обещаний — введения конституции и объединения Германии, — в Вене собрались государственные деятели и дипломаты союзных государств. Они ничего так не боялись, как нового национального устройства в Европе, которое казалось им революционным и опасным. Ключевыми понятиями европейской дипломатии были «реставрация» и «возвращение к дореволюционной системе государств и их политическому устройству». Снова, как во время мирных переговоров после Тридцатилетней войны, все государства Европы, без различия между победителями и побежденными, оказались равноправными за столом переговоров. Великие европейские державы в основном восстановили свои владения по состоянию на 1792 г. Только Пруссия получила наряду с частью Саксонии территории, протянувшиеся вдоль Рейна, а Австрия ушла из Бельгии и с Верхнего Рейна. Тем самым была прекращена прямая конфронтация между Францией и Австрией, начавшаяся с борьбы Франциска I и Карла V из-за Италии и бургундского наследства. Отныне место Габсбургов в качестве германского соседа и потенциального главного противника Франции на Рейне заняла Пруссия. Прусское государство простиралось от Ахена до Тильзита и соединяло Западную и Восточную Германию. Напротив, Австрия отвернулась от Запада, сохраняя свое присутствие только на восточной периферии Германии, и смотрела впредь только на юго-восток и юг Европы. Областями интересов Дунайской монархии стали теперь Италия и Балканы.
Центральная Европа продолжала оставаться раздробленной, скрепленная разве что слабыми узами Германского союза[30], в известной степени секуляризованного наследника бывшей «Священной Римской империи». Она превратилась в рыхлое объединение 39 суверенных государств и городов, с постоянным конгрессом посланников, бундестагом (союзным сеймом) в качестве единственного общего конституционного органа под председательством австрийского императора, но с таким распределением голосов, которое делало невозможным использование Пруссией или Австрией своего преобладающего положения против остальных государств. Обе эти великие державы входили в Германский союз только благодаря своим бывшим имперским территориям, в то время как короли Дании, Англии и Нидерландов также были членами Союза в качестве суверенов Шлезвига, Ганновера и Люксембурга. Таким образом, устройство Германии было вписано в европейский порядок. Имело место решительное отрицание принципа суверенитета национальностей, последняя попытка обустроить Германию не как компактную державу в центре Европы, а в качестве территории согласования европейских интересов. Последний раз в истории Европы государственные деятели могли проводить разумную политику равновесия сил и обеспечения мира, не испытывая помех из-за идеологии или ненависти народов друг к другу.
