Он с удивлением обнаружил, что Саддам перестал для него существовать. И это ни на что прочее совершенно не повлияло.
Что самое странное, он не отчаялся после этого и не впал в эйфорию, как многие, с легкостью позволившие убедить себя, что поражение — это победа. Майор Шахрам Аль-Халил всего лишь считал оскорбленным всем тем, что произошло, себя лично. Теперь у него была своя маленькая частная война, которую он мог вести на государственные средства. А Саддам: что Саддам: Саддам есть Саддам. Стареет уже.
Резкий сигнал!
И — предупредительный выкрик коммодора.
Захват!
— Я «Рассом», по мне выпущена ракета! — обязательно нужно сказать это вслух, чтобы попало на пленку. — Я в захвате, повторяю — я в захвате!
Переворот на спину, обороты сброшены на минимум, ручка на себя до отказа, до скрипа, до скрежета, сейчас навалится: семь: девять: девять: черно: из такой перегрузки выбираешься — как из-под земли: полный газ! и глаза уже видят, вот оно: четыре отметки на дисплее: и пятая, слабая, рядом, взялась ниоткуда: это невидимка! Отродье сатаны!
Где же ракета?
Неважно:
Руки сделали все сами. Самолет-невидимка шел из запретной зоны снизу вверх и наперерез, а аль-Халил вновь резко сбросил обороты турбин, поставил МиГ ребром: одно крыло вертикально в небо, второе в землю — и резко отработал вертикальными рулями. Это был небезопасный маневр: двигатели могли захлебнуться. Но риск оправдался: провалившись вниз на километр и высоко задрав нос, МиГ оказался позади невидимки, развернутый почти точно в его сторону. Скорость была никакой, но это уже не имело значения: головки ракет взяли цель, и майор пустил их обе — с минимальным интервалом:
Теперь — обороты. Теперь — не сорваться бы в штопор.
Ослепительная вспышка! Но не взрыв. Рано.
В глазах — сиреневое марево.
Пропадает, рассеивается, но что-то остается, как отпечаток: косой овал.
А вот теперь — взрыв. И тут же второй.
Машина выровнена, надо делать разворот на юг, скорость шестьсот пятьдесят:
Взгляд на дисплей.
Те четверо, по ту сторону границы, расходятся веером. А этот, пятый, враз ставший большим и очень видимым, валится в сторону турецкой границы:
Резкий сигнал! И — будто был отключен и включился — с полуслова отчаянный голос коммодора:
—: ади! Раке:
Выпущенная долгую минуту назад пилотом F-14 — через границу! — ракета «Феникс» настигла переставший увертываться МиГ. Взрыв произошел метрах в тридцати под хвостовой частью машины. Осколки и ударная волна пятидесятикилограммовой боеголовки опрокинули тяжелый истребитель, как перышко, превратив в решето крылья, начисто оторвав стабилизатор и разнеся вдребезги оба мотора. Керосиновое облако, вырвавшееся из буквально переставших существовать баков, вспыхнуло, добавив свою лепту в этот фестиваль разрушения:
Аль-Халил так и не понял, сознательно он катапультировался — или же пиропатрон сработал самопроизвольно. Он пришел в себя, когда над головой хлопнул раскрывшийся парашют.
Прямо под ним огненным водоворотом рушился его МиГ, а впереди, оставляя косой светящийся след, падал противник.
Первый, подумал аль-Халил. Наконец-то:
Только на земле он поймет, что — и последний. Правое бедро было раздроблено столь основательно, что несколько дней врачи даже не сомневались в неизбежности ампутации.
Лишь через год, перенеся семь операций, он сможет осторожно встать и сделать первые шаги:
Косой овал, выжженный на сетчатке глаза, будет тревожить его еще очень и очень долго.
1.
Штат Тенесси, шоссе 100, 16 миль от Ригана.
Ронхейм кое-как совладал с приступом кашля и вытер слезы.
Когда он так уставал, кашель тревожил его часто. Особенно угнетало то, что этот дурной кашель все чаше принимал за усталость расслабление, наступающее после третьейчетвертой порции спиртного, а главное — после первого же отжимания в койке. И все начинали тут же кричать: у тебя спид, у тебя спид!…
А это был вовсе даже и не спид. Но ведь никому не докажешь:
По радио болтали о сексе — так отвязано, причмокивая, что казалось: они там шоркаются прямо у микрофона: Он включил автонастройку, на индикаторе замигали, меняясь, цифры.: спонсор нашей передачи — «Андрьюс ансер», лучшие в мире колеса от головной боли, с бодуна или когда всю ночь на ногах, когда вы слишком много тусуетесь, головная боль подкрадется неприметно — и тогда нет ничего лучше «АА»: старая добрая станция «Чаттануга ту-ту» снова в эфире, встречайте: у них были красные огоньки на носу и зеленые на хвосте, а сами они как сигары! — Как что? — Как сигары, как дирижабли, они прошли наперерез нам по направлению к озеру, полиция преследует их, я вижу три машины, четвертая:
Шоссе было почти пусто. Редко-редко кто-то проскакивал навстречу.
Два часа ночи по поясному времени: значит — почти сутки за рулем. Что называется, не вынимая.
Какой-то дебил на белом «блейзере» обогнал его впритирку, вопя сигналом. Давай, давай, подумал Ронхейм, резвись — до первого полицейского радара: их тут как говна на кабаньей тропе.
Сам он всегда строго держал восемьдесят пять в час. И потому, что торопиться было некуда: и потому, что не стоило подставляться под глупый случай.
С некоторых пор он очень верил в судьбу.
Ему на всю жизнь хватило того налета в пустыне: если бы он держал тогда положенную скорость, то все бомбы и ракеты, выпущенные безумным иракцем, легли бы впереди — а он разлетелся в обгон колонны, и тогда вокруг встала стена огня, и он потом долго не мог поверить, что остался жив и даже почти невредим. Так и здесь: задержание за превышение скорости, занесение в полицейский компьютер (он тихо ненавидел эти железяки, подозревая их в двойной игре) — и все может кончиться случайной аварией где-то в глухомани или просто этаким исчезновением с экрана: был Ронхейм — и нету нигде.
Он прекрасно сознавал, что имеет дело с весьма опасными людьми.
Снова в горле и пониже горла завозились маленькие колючие зверьки. Он почему-то именно так представлял себе кашель: в виде ежиков, только размером с жучка.
По радио наконец раздались какие-то совершенно дикие звуки: похоже, что в какой-то студии уже не только трахались, но и пилили друг дружку электропилами. Потом все слилось в невозможный визг. Потом оборвалось:
Огни улетевшего вперед на пару сотен ярдов «блейзера» вдруг погасли. Сразу, будто исполинская ладонь прихлопнула эту белую букашку. И тут же Ронхейм почувствовал, что его как бы раздувает изнутри — не в прямом смысле: но выдохнуть он не сумел. Вдохнуть сумел, а вот выдохнуть — нет.
Потом его мягко положило грудью на руль. Он услышал шорох шин по асфальту и понял, что куда-то исчез звук мотора.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
