Читаем без скачивания 1937. Большая чистка. НКВД против ЧК - Александр Папчинский

Был арестован и племянник Заковского (сын сестры Эльзы) Феликс Иванович Киакэ. Его обвинили в том, что будучи «…враждебно настроен к Советской власти… проводил контрреволюционную пропаганду среди инженерно-технических работников на фабрике «Красная Заря» в Ленинграде»[133]. Кроме того, Киакэ получил в дар от своего дяди машину «Форд», которую впоследствии продал за 12 тысяч рублей. Если жену, старших сестру и брата Заковского расстреляли, то к Ф.И. Киакэ советское правосудие отнеслось снисходительнее: в сентябре 1938 года решением Особого совещания при НКВД он был осужден на восемь лет лишения свободы[134].

20 августа 1938 года нарком ВД Ежов представил на имя Сталина один документ. Позволим себе процитировать его полностью:

«Совершенно Секретно.

Тов. Сталину.

Посылаю на утверждение четыре списка лиц подлежащих суду Военной Коллегии.

Список № 1 (общий).

№ 2 (быв[шие] военные работники).

№ 3 (быв[шие] работники НКВД).

№ 4 (жены врагов народа).

Прошу санкции осудить всех по первой категории.

Интересно то, что данный документ был написан лично Ежовым на четвертушке стандартного бумажного листа[135]. Создается впечатление, что нарком внутренних дел набросал эту записку между делом, где-то на заседаниях Политбюро ЦК, или Совета народных комиссаров. Назвать такой документ официальной бумагой язык не поворачивается.

Но тем не менее на списках НКВД (приложенных к записке Ежова) в тот же день 20 августа 1938 года появились автографы Сталина и Молотова. Так фактически были утверждены смертные приговоры для всего арестованного семейства Заковских-Штубисов. Оставалась лишь формальная сторона вопроса, главное — высшая инстанция дала «добро».

В первом списке (т. н. «общим», на 313 человек) под № 301 шел старший брат Феликс. В третьем списке («бывшие сотрудники НКВД») оказались сам Заковский и его старшая сестра Эльза. Вместе с Заковским в этом списке оказались и чекисты его ленинградской «команды»: Н.Е. Шапиро-Дайховский, А.К. Залпетер, К.Я. Тениссон, Г.С. Сыроежкин, М.И. Мигберт (бывший начальник 11-го (воднотранспортного) отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области), B.C. Никонович (бывший начальник ОО ГУГБ НКВД Ленинградского ВО и 5-го отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области)[136].

В четвертый список («жены врагов народа») попала жена Заковского — Серафима Михайловна. Всего в этом списке значилось 15 женщин. Вместе с С.М. Заковской в списке были жены известнейших чекистов — В.А. Агранова, И.М. Артузова, P.M. Гай, а также жены партийных и военных деятелей (С.В. Косиора, П.П. Постышева, Р.И. Эйхе, В.Я. Чубаря, А.И. Егорова, П.Е. Дыбенко и других).

20 августа 1938 года росчерком пера Сталин и Молотов решили судьбу многих чекистов-латышей, земляков Заковского. По спискам НКВД от 20 августа 1938 года проходило немало латышей, представителей «железной гвардии» Дзержинского: И.А. Апетер (начальник Соловецкой тюрьмы ГУГБ НКВД СССР), А.И. Аугул (начальник Командного отдела ГУПВО НКВД СССР), В.О. Банга (заместитель начальника УПВО НКВД Казахской ССР), Я.Я. Бушман (заместитель начальника пограничных и внутренних войск НКВД Восточно-Сибирского округа), Ж.А. Дербут (врид начальника УПВО НКВД Грузинской ССР), Э.Э. Крафт (помощник начальника ГУПВО НКВД СССР), О.Я. Нодев (нарком внутренних дел Туркменской ССР), П.П. Паэгле (заместитель начальника ОО ГУГБ НКВД Краснознаменного Балтийского флота), Э.П. Салынь (начальник УНКВД по Омской области), Ф.И. Эйхманс (заместитель начальника 9-го (специального) отдела ГУГБ НКВД СССР), А.В. Эйдук (начальник ИТЛ и строительства Южной гавани канала «Москва — Волга») и многие другие[137].

29 августа 1938 года Заковский предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР. На предварительном следствии бывший комиссар госбезопасности 1-го ранга признал себя виновным, но на суде от прежних показаний отказался. В суде Заковский заявил: «Прошу учесть, что мною на следствии было оклеветано очень много честных людей… в отношении себя мне говорить нечего, так как я свою судьбу хорошо знаю»[138].

Судьи, выслушав последнее слово подсудимого, вынесли окончательный, приговор — высшая мера социальной защиты. В тот же день (29 августа 1938 года) Заковский был расстрелян[139].

В последний раз, перед тем как надолго кануть в забвение, его имя всплыло в документах 1 октября 1938 года, когда начальник первого спецотдела НКВД СССР старший майор госбезопасности И.И. Шапиро направил в ЦК партии донесение № 486 280: «Совершенно секретно. Лично Зав. ОРПО ЦК ВКП(б) тов. Маленкову. Направляются дела бывших работников НКВД, врагов народа Заковского Л.М. и Агранова Я.С. Приложение: 2 личных дела»[140]. В ЦК дело изучили и вернули в НКВД, «в архив» — как и самого того, чье жизнеописание оно хранило.

Так закончилась жизнь Генриха Штубиса, более известного как Леонид Михайлович Заковский, более двадцати лет остававшегося неутомимым в рядах ВЧК-ОГПУ-НКВД.

Из архивов Лубянки личное и уголовное дела на Заковского подняли лишь в годы перестройки. 21 января 1987 года по указанию Главной военной прокуратуры Следственным отделом КГБ СССР проводилось дополнительное расследование в отношении нашего героя. Итоговое решение было таковым: «Сведений о принадлежности Заковского Л.М. к разведывательным органам Германии и Польши, а также к правотроцкистской организации в ходе дополнительного расследования не обнаружено… Вместе с тем дополнительным расследованием установлено, что Заковский, работая полномоченным представителем ОГПУ по Белорусской ССР в 1932–1934 гг. и начальником УНКВД по Ленинградской области в 1934–1938 гг., сфальсифицировал ряд уголовных дел на советских граждан, обвинив их в совершении тяжких контрреволюционных преступлений, а также допускал иные нарушения законности. Поэтому оснований для пересмотра уголовного дела и реабилитации Заковского не имеется»[141].

Побег Люшкова[142]

«Размышляя о прежних войнах, союзах, кликах и тому подобном, мы с трудом входим в интересы тех, кто был к ним причастен, и лишь удивляемся, что они могли так волноваться и хлопотать о чем-то столь преходящем. Обращаясь к нынешним временам, мы видим то же самое, но ничуть не удивляемся».

«Я счастлив, что принадлежу к числу работников карательных органов», — сказал в декабре 1937 года начальник УНКВД по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3-го ранга Г.С. Люшков, обращаясь к трудящимся, выдвинувшим его кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. В словах этих отразилось умонастроение многих чекистов «ежовского» призыва, ставших палачами тысяч своих граждан и за что вознесенных из безвестности к власти, чинам и наградам, а затем безжалостно уничтоженных и канувших в забвение.

Через полгода, в ночь с 12 на 13 июня 1938 года, Г.С. Люшков перешел государственную границу в полосе 59-го Посьетского погранотряда НКВД и сдался японским оккупационным властям Маньчжурии. 6 июня 1938 года японские войска, получившие от перебежчика дополнительные сведения о дислокации сил и системе приграничной обороны Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, начали наступательную операцию у озера Хасан. Только через пять недель упорных боев японцы были остановлены, а затем отбиты советскими войсками…

Что же заставило члена ВКП(б), высокопоставленного чекиста, кавалера ордена Ленина и депутата Верховного Совета СССР предпринять этот отчаянный шаг — изменить Родине и обречь своих родных на суровое наказание сталинской карательной системы? Современные исследователи высказывают на этот счет разные предположения. Причинами побега называют и страх перед заслуженным возмездием за массовые необоснованные репрессии на Советском Дальнем Востоке, и некомпетентное вмешательство Люшкова в дела агентурной разведки за рубежом, приведшее к многочисленным провалам, и некие исподволь созревшие антисталинские настроения перебежчика[143].

Правда, до сих пор как-то в стороне остался сам «герой» событий — Г.С. Люшков, его морально-психологический тип, характерный для чекистов тех лет. Располагая некоторыми документами, касающимися личности Г.С. Люшкова и его служебной карьеры в органах ВЧК-НКВД, авторы предприняли попытку реконструировать последовательность событий, свидетелем и участником которых Люшков был с начала 20-х годов и вплоть до упомянутой роковой ночи на границе, и выяснить истинные причины его побега за кордон, а также его дальнейшую судьбу.

Генрих Самойлович Люшков родился в феврале 1900 года в семье небогатого одесского еврея-портного. Семья была многодетной, кроме Генриха, у Рахиль и Самойлы Люшковых росло еще трое детей. Родители Генриха не отличались большой религиозностью, потому и сына — будущего чекиста, вместо традиционного хедера сразу отдали в шестиклассное начальное казенное училище. После его окончания в 1915 году юноша продолжил учебу на вечерних общеобразовательных курсах, подрабатывая днем переписчиком в автомобильной конторе. По словам самого Люшкова, в конце 1917 года под влиянием своего брата он оказался «вовлечен в революционную бурю»: в рядах дружины Союза социалистической молодежи участвовал в уличных боях при захвате власти в городе Одесским Советом[144].