Читаем без скачивания Легенда о Сибине, князе Преславском - Эмилиян Станев

И Лукавый отправился в непроходимые горные пущи, где всё ещё обитали охваченные бесом истребления звери, подстерег их во время сна и взял от них различные члены тела. Собрав все члены воедино, он придал им форму, подобную Евиной. Составленное таким образом тело Сатанаил оставил среди спящих зверей, а те, пробудившись утром и увидев его, стали его обнюхивать. От их дыхания тело ожило, воспряло, и от его хищного взгляда все твари обратились в бегство. Так от сочетания беса и бесовского дыхания был создан мужчина, нареченный Адамом…

Адам спустился с гор в равнину, и ни одна живая тварь не смела приблизиться к нему. Он достиг той долины, где томилась Ева. Увидев его, она впервые испытала стыд. Ей было неведомо это животное, столь похожее на нее, но её влекло к нему, и она прикрылась своими длинными до пят волосами. Адам с остервенением смотрел на неё. Он издал столь страшный вопль, что Ева кинулась бежать к соседнему озеру, чтобы укрыться среди рыб. Тело её обнажилось, пробудив в душе Адама иное беснование. Он бросился за нею в погоню и, заметив, где она скрылась, притаился в тростнике. Ева же видела, как в глазах его сверкает то скорбь, то темный пламень. Устрашенная его грозной силой, она попыталась нырнуть в глубь озера, но Адам настиг её, заключил в объятия и, не зная, что делать с нею, готов был растерзать её. Тогда Сатанаил, в облике змеи подглядывавший за ним, совокупился с Евой и научил этому Адама. Залитая кровью Ева рыдала, Адам же, чье неистовство миновало, стал молить её о прощении…

С того и пошла история рода людского, это и есть начало трагедии человеческой — создание на земле племен и народов, господ и рабов вплоть до появления Бояна Мага и попа Богомила, величайших вдохновителей человеческих и земных учителей, раскрывших козни дьявола и указавших путь к спасению…

Сидя на пне, похожая на святую отшельницу, Каломела пересказала князю эту догму, сочиненную отцом Сильвестром в обогащение и пояснение несколько неясного места в Тайной книге. Богом озарены эти страницы, написанные его рукою. Трудилась над ними и сама Каломела, и даже брат Тихик — главный поставщик чернил, красок и заячьих кож. Отец Сильвестр провозгласил эту догму в моленной после исповедальной молитвы. Святой дух продолжал осенять его, и теперь он готовится к новым словесным трапезам. Мужчины, рассказывала Каломела, ропщут, женщины торжествуют. И она торжествовала тоже, гордая тем, что родилась женщиной. О том свидетельствовала её улыбка.

Князь внимал рассказу, преклонив колена у её ног, готовый уверовать в новую догму, ибо как иначе могла быть создана его любимая?

Ничто пока не омрачало его счастья. В течение истекших дней он через неё созерцал себя. Чувства его обострились, глаза воспринимали свет дня как поток благодатных трепетаний. Аромат молодой листвы и лесных трав проникал в самые глубины сердца. Непроходимые чащи уже не настораживали его, не будили жажды борьбы. Князь перестал охотиться, питался лишь грибами и рыбой, бесцельно бродил с мечтательным взором по лесу, и ему казалось, что вновь вернулись к нему прекраснейшие дни юности. Он был чист и желал очиститься ещё более, стать таким же лучезарным, как Добри, сброшенный в Тырнове с Лобной скалы. Ныне, когда он верил, что познал Бога, он часто думал о Добри и признавал себя виновным в тягчайших преступлениях. О, каким тупым и нечистым сделал его Лукавый! Монах был прав — душа есть энтелехия[17] падшего ангела. Хотя и виновная, она наслаждается — молится, когда любит, стенает, когда восхищается. Мир для князя простерся за пределы зримого мира и слился с мирами, заключенными в нем самом. Над хрустальным небосводом существовало седьмое небо…

Князь вступил в неистовое единоборство с Сатанаилом. Он отрекся от книг, которые читал прежде, отрекся от мыслей, некогда наполнявших его гордостью и насмешливостью. И удивления достойно: Лукавый не противился тому. Он безмолвствовал. Чувственности, главного оружия его, не существовало более: князь не вожделел белой плоти девы. Он жаждал души её.

Всякий раз, когда его одолевали сомнения, он шел молиться к тому дубу, перед которым однажды молилась Каломела. В такие минуты он отказывался верить глазам, являвшим ему мир таким, каким он знал его, ибо внутренним взором он видел мир совсем иным. От этого рождалось ужасающее раздвоение. Вместо образа божьего князь видел то себя самого, то обнаженную деву в пещере, и эта путаница, которую разум был бессилен преодолеть, рождала новые сомнения. В отчаянии он обращался к Сатанаилу, но Лукавый не вступался, и князь уходил смятенный, не закончив своей молитвы.

И вот теперь, выслушав догму Сильвестра, он ощутил, что в сердце закралась ревность. Уж не влюблен ли монах в Каломелу? И каков он — скопец ли, молод ли, стар?

— У святых нет возраста, — ответила Каломела.

Князь вглядывался в неё, видя её глазами сердца. Слушая её, он останавливал взгляд на редких травинках в дубраве, овеваемых легким ветерком. Дыхание девы и ветерок, сливаясь, создавали образ чего-то божественного. Он любовался её полусогнутым указательным пальцем — смешным и милым пальцем ребенка и женщины. Потом поймал себя на том, что смотрит на её колена, и тут же перевел взгляд на лицо. Она говорила: «Как помыслишь, какой обман кроется в этом раю Сатаны…» — и Сибин вдруг заметил в её улыбке долгожданное вожделение, потому что в это мгновение она думала о судьбе Евы. Не пробудилось ли в ней неосознанное желание испытать то, что испытала Ева? «Но зачем ей желать этого, ведь она знает, каков будет конец?» — спросил себя князь, и разум его замер, пораженный: она не только верила в догму монаха, она воспринимала её как непреложную судьбу каждой женщины. Быть может, её искушал мученический образ прапрабабки, нечестивое любопытство, желание испытать те же страдания? Она желала грехопадения ради счастья искупления. Душа князя была оскорблена оттого, что та, пред которой он млел как пред божеством, таила в себе ростки нечестивости.

— Этот рай существует здесь, на земле, сейчас, — сказал князь.

— Оттого, что земля принадлежит дьяволу и все мы, княже, искупим неизбежные свои грехи ожидающими нас перерождениями.

— Для совершенных — таких, как ты, — не будет перерождений. Ты лишь освободишься от плоти и облачишься в одежды Христовы.

— Да, — несколько смущенно отозвалась она.

— Не пожалеешь ли ты о том, что не познала грехопадения?

Она пристально посмотрела на него.

— Его можно постигнуть и мысленно. Тебе не ведомо, что мы исповедуемся открыто перед всеми. Наша исповедь — не тайна, как в церкви дьявола.

— Вы признаетесь во всех грешных помыслах, во всех мысленных грехах?

— Да… О, как трудно это, княже, не каждой душе под силу. Но кто на сколько решается.

— Тогда тебе следует исповедаться перед всеми в том, что ты возжелала грехопадения с дьяволом и жаждала узнать, каков он собой, — сказал князь.

Она посмотрела ему прямо в глаза, а глаза Сибина снова стали веселыми и насмешливыми, как некогда, потому что за спиной у него вновь был Лукавый, но уже не как обманщик, а как обвинитель.

— Ради тебя я, княже, спрашивала о дьяволе! Ради твоего спасения! — вспыхнув от возмущения, горестно воскликнула она.

Князь смутился. Ведь она приходит сюда ради него, и одному Богу известно, как удается ей ускользнуть от зорких глаз монаха. Ведь он сам умолял её спасти его! В это мгновение понял он, что Каломела воистину любит его и что оба они отныне изгнаны из мира Господа, как некогда изгнаны были из рая Адам и Ева. Бог покидал их, проклиная её тяготение к греху, — а его — к познанию. Но именно в этой внезапной покинутости сознание своей вины, обреченности и жалость друг к другу связали их воедино оковами любви.

Потрясенные свершившимся чудом, они взглянули друг на друга. Чистота, придававшая взору Каломелы жестокость, ныне была подернута пеленой боли и смущения… Она вдруг закрыла лицо руками и прежде, чем Сибин успел опомниться, кинулась бежать к селению. Князь оглянулся. Могучие дубы нежились на апрельском солнце, и молодые листочки их трепетали, колеблемые ветерком. Земля украшала себя травами, и в страшной нетленной плоти её бурлили соки, чтоб рождать жизнь во всё новых и новых формах…

16

В дни сопричастности с Богом глаза Каломелы были кладезями небесными, в которые князь не смел заглянуть. Ныне же он увидел в них нечто дерзкое, серое, как шерсть Нечистого, сладостно кружившее голову. Взгляд её вызвал у него в душе образ новый и тревожный, воспламенивший его подавленную чувственность. Князь спрашивал себя, не сладострастие ли то Сатанаилово, излитое некогда в Еву? Либо же сам падший ангел, став слугою дьявола, вызывал это плотское влечение, ибо единственно через смерть и новые рождения мог он вернуться к своему былому господину…