– Сколько время?
– Десять – десять утра… – я машинально посмотрел на наручные часы.
– Осталось десять минут. Иди к ней, – нищий махнул рукою в сторону эскалатора.
И я пошел к ней.
– Не забудь купить цветы!.. – гадливо засмеялся вслед нищий. Или не нищий, а кошка?…
* * *
…Я проснулся. Резко сел в кровати.
Потревоженная жена заворочалась и что-то проворчала во сне.
– Завтра я ее увижу! – вдруг наполнила меня уверенность и я ласково посмотрел на жену. – Спи, родная, – я улыбнулся. – И пусть тебе приснится твоя долбанная горбатая Настя… в холодной комнате, с картонной биркой на ноге.
* * *
Утром, отложив все дела, я наведался на «место первой встречи», и занял наблюдательный пост напротив эскалатора. Приобретенный в ближайшем ларьке букет чайных роз, притягивал магнитом любопытные взгляды прибывающих и убывающих граждан. Нетерпеливые часики тикали в голове, отсчитывая минуту за минутой, а кареглазая красавица никак не объявлялась. В 10.10 её все не было. А ещё через полчаса терпение мое иссякло, и я направился к выходу, размышляя по дороге, как поступить с букетом: выбросить в урну или преподнести жене.
На улице закурил и поежился от холода. Погода выдалась скверная. Дул сильный порывистый ветер, и с неба моросила какая-то мерзкая хлябь.
«Не срослось, – подумал я, криво усмехаясь. – А может оно и к лучшему. Вернусь домой, отосплюсь, посмотрю телевизор, полистаю журнальчики, выкину из головы эту брюнетку и вымолю у Бога другую. А почему именно брюнетку? Можно и блондинку. Блондинки тоже бывают очень даже ничего».
Я удрученно посмотрел на цветы, потом на круглую зеленую урну, из которой сочился тоненький дымок, тяжело вздохнул и пробормотал под нос: «Ну, давай, удиви меня, твою мать. Изобрази что-нибудь праздничное. Что-нибудь…». Произнося эти слова, я медленно перевел взгляд на припаркованный неподалеку джип, и… оцепенел от удивления. Сигарета едва не соскользнула с губ вместе с ругательством. Прислонившись спиной к джипу, моя таинственная незнакомка переминалась с ноги на ногу, и прятала раскрасневшееся лицо под поднятым воротником кожаной куртки.
– Ты меня совсем заморозил, Горемыка, – с наигранной строгостью сказала она. – Еще немного и я превращусь в сосульку.
* * *
Вручив красавице чудом уцелевший букет, я улыбнулся кислой улыбкой гостиничного швейцара и распахнул перед ней переднюю дверцу машины. Она надменно кивнула, легко опустилась на кожаное сидение и с наслаждением погрузила остренький носик в кремовую розу. Пристроившись рядом, я завел мотор, включил обогрев салона на полную мощность и пристально посмотрел ей в глаза, рассчитывая получить исчерпывающие разъяснения по поводу ее, мягко говоря, странного поступка. Старательно делая вид, что не замечает моего взгляда, она вдыхала запах цветов и блаженно щурилась, точно сытый кот на деревенской печке.
«Забавная штучка», – подумал я и сказал предельно ласково:
– Доброе утро.
– У тебя есть какая-нибудь классическая музыка? – спросила она.
– Ну, как же без нее? Стинг или Маккартни? – я пытался быть остроумным.
– Нет. Вивальди или Бах?
– Это еще один тест, типа как с колечком?
– Возможно.
– Значит, два – ноль в мою пользу. У меня есть сборник классической музыки в современной обработке.
– Хорошо, – чуть слышно сказала она, – тогда поставь Стинга или Маккартни, только не очень громко.
– Может быть, сначала познакомимся?
– Меня зовут Люба.
– А меня…
– Я уже знаю – Горемыка. – Она загадочно улыбнулась и добавила. – Ничья. А теперь давай махнем куда-нибудь, где тепло и нешумно.
И мы махнули.
* * *
В ресторанчике было немноголюдно. В теплом воздухе, густо пропитанном аппетитными запахами разнообразных блюд, отчетливо ощущался и тонкий аромат чайных роз, заботливо помещенных знакомым официантом в высокую стеклянную вазочку на нашем столике. Заказанная пища была не только съедобна, но и вкусна, а звучавшая музыка мелодична и ненавязчива. Что еще, спрашивается, нужно для того, чтобы приятно провести время двум романтически настроенным натурам?
– Дантист пациенту: «Откройте, пожалуйста, рот». Пациент открывает. Дантист через минуту: «У меня для вас две новости: плохая и хорошая. Вы только что проглотили мой пинцет, но зато для инвалидов у нас существует скидка – десять процентов», – я закончил пересказ анекдота от Кукушкиной и рассмеялся.
Люба улыбнулась. Было заметно, что анекдот ей понравился.
– Вся фишка в том, что его рассказал мне знакомый дантист, а потом воткнул свой отбойный молоток в зуб мудрости, – я прикоснулся указательным пальцем к щеке и болезненно поморщился.
– Бедненький, представляю, как ты страдал, – прощебетала Люба с притворным сочувствием в голосе.
– Да уж. Моя голова от страха тряслась сильнее, чем его руки с похмелья, а он только улыбался доброй улыбкой Мефистофеля. Здоровенный такой детина, с лохматой гривой до пупка.
– Маньяк какой-то.
– Точно – маньяк. Днем сверлит, а ночью рубит. Маньяк, каких мало. Я вас потом познакомлю.
– Не надо, – она рассмеялась.
«Кажется, клиент созрел», – мне показалось, что мосты уже наведены, и чтобы не терять времени даром, я решил форсировать события:
– Как ты смотришь на то, чтобы вырваться из московской толкотни и продолжить приятное общение на даче у моего приятеля?
– А где у нас дача? – настороженно поинтересовалась Люба.
– Недалеко – десять километров по Киевскому шоссе.
– А там?
– Шашлыки, партия в бильярд, кино на большом экране…
Недоверчиво глядя мне в глаза, Люба принялась загибать пальцы.
– Лучшее вино из хозяйского погребка у камина, танцы под хорошую музыку… – продолжал я.
– Под Стинга? – уточнила Люба, загибая очередной палец.
– Или под Маккартни…
Я слегка замялся. Откровенно говоря, после танцев намечалось самое главное, ради чего, собственно, и затевалось все это мероприятие, но как об этом сказать и стоит ли вообще говорить? Ведь не дура же она, в конце концов, – сама должна догадаться.
– Итак, танцы под Стинга, а дальше?
Кажется, она насмехалась надо мной.
– А дальше чистой воды импровизация, – я проиллюстрировал эти слова сальной ухмылкой.
– Нет, – Люба неодобрительно покачала головой, – импровизации оставим школьникам, студентам и… маньякам с гривами до пупка, а мы – деловые люди, должны заранее обговорить все детали предстоящей… командировки.
Мне стало не по себе.
– Может быть, после танцев почитаем Блока в беседке у костра? – невинно спросила Люба.
– С удовольствием послушаю Блока, – осторожно ответил я.
Люба улыбнулась с наигранной благодарностью, загнула шестой палец и, чуть помедлив, спросила:
– А как ты относишься к бардовским песням под гитару?
– Положительно. Только вместо гитары предпочитаю балалайку. Впрочем, гитара тоже подойдет, – я напускно вальяжно потянулся за мобильным телефоном. – Кого из бардов желаете лицезреть?
– Только Горемыку. Говорят, он круче всех.
Произнося эти слова, Люба изобразила из себя наивную девочку-поклонницу. И так это у нее получилось правдоподобно, что я не смог удержаться от смеха, а когда перестал смеяться, скорчил серьезную гримасу и сказал:
– Это правда. Горемыка круче всех, но он заламывает такую цену…
– Какую?
– Ну… – я задумался и сделал вид, будто что-то прикидываю в уме.
– Не так, – сказала Люба, – дай мне свои ладони.
Я протянул. Она медленно сложила их вместе и направила кончиками пальцев к потолку. Кажется, я понял, что она от меня захотела.
– Боже, пошли одному горемыке… – начал я и запнулся. Какой-то жуткий холодок пробежал по спине, точно предчувствие чего-то очень нехорошего.
– Кареглазую брюнетку, – подсказала Люба чувственным голосом.
От ее тона мне сделалось как-то не по себе. Я перестал воспринимать происходящее как шутку, и ощутил нечто похожее на суеверный страх.
«Сейчас что-то произойдет», – мелькнула мысль.
Произошло. На одну секунду румяное лицо Любы сделалось белее снега, а в широко раскрытых глазах появилось выражение смертельного ужаса. Будто проецируемая на холст кинопленка притормозила в том самом месте, где находился скрытый двадцать пятый кадр. Я вздрогнул от неожиданности, и… тут зазвонил один из моих мобильных.
– Странно, – задумчиво сказал я.
– Что странно? – спросила Люба.
– Этот номер знает только мой помощник, а он получил строгие указания звонить лишь в одном случае – если наступит конец света.
– Может быть, он уже наступил?
– Может быть, – я облизнул пересохшие губы, отвернулся и ответил на звонок: – Да, Денис.
– Это не Денис, а Виктор Николаевич, – прозвучал в трубке усталый старческий голос моей жирной рыбины. – Ты удивлен?
