Итак, Джорджу великолепно удался первый шаг из пособия «Начинающий садист»: он внес раскол и отчуждение в мою семью, он фактически лишил меня родителей. Следующим шагом было отвадить всех друзей, и теперь, когда чудовищный жернов наконец свалился с моей шеи, я была одна как перст в каком-то Богом забытом Хейстингсе, моральная развалина, готовая в любую секунду разразиться слезами – да хоть от запаха мыла!
Кое-как покончив с мытьем, я взялась за одежду. Однако стоило слезам приостановиться, как в памяти всплыло мамино лицо, когда я сообщила, что мы с Джорджем собираемся пожениться; стоило перестать судорожно всхлипывать, как перед мысленным взором возникло лицо отца при известии, что мы намерены перебраться в Теннеси. Я снова слышала его слова: «Что ж, раз уж решила, давай, выходи за этого никчемного ублюдка, но не жди, что мы будем на подхвате, что будем благосклонно наблюдать, как твои лучшие годы утекают в сточную трубу». За точность не поручусь, но общий смысл был именно таким.
Я так и не собралась позвонить им и сказать о разводе, в последнюю минуту всегда давала задний ход из страха перед долгой мучительной паузой и мыслями вроде: «Вы никогда меня по-настоящему не любили! Если б любили, не бросили бы на растерзание этому отродью!» И родители, конечно, догадались бы, о чем я думаю.
Процесс одевания оказался очень длительным: мне то и дело приходилось присаживаться на кровать, чтобы совладать с бурными рыданиями. У меня не было шанса отвлечься, занявшись делом, – все дела были переделаны. Время шло, а я все не могла унять слезы и в конце концов впала в панику. Вдруг они никогда не иссякнут? Вдруг я умру от обезвоживания организма? Меня обнаружат, сухую и сморщенную, и об этом будет едва упомянуто в разделе странных смертей: между сообщениями о парне, который икал, пока не окочурился, и о девице, которая прыгнула с восьмидесятиметрового моста на тросе длиной в сто метров.
Надо было срочно что-то предпринимать – ну хотя бы выйти за пределы своей камеры добровольного заключения, чтобы перемолвиться с кем-нибудь словом. Увы, мне некуда было идти и не с кем разговаривать… кроме разве что Уолтера Бриггса, в расчете снова вызвать в нем острую жалость.
Вот так, ничего другого не придумав, я отправилась в церковь Святого Бенедикта и на цыпочках прокралась в исповедальню.
– Так вы не католичка? – с понятным удивлением переспросил священник.
Его голос, однако, был исполнен сочувствия, и хотя через решетку исповедальни трудно было разглядеть лицо, он непременно должен был быть старым и мудрым. По крайней мере мне это было сейчас просто необходимо.
– Нет, – подтвердила я, судорожно всхлипнув (к тому времени рыдания затихли, но слезы продолжали обильно течь). – Если мое присутствие неуместно, я могу уйти.
– Можете остаться, если других ожидающих меня нет.
– Ни одного.
У священника вырвался тихий вздох разочарования. Я прикинула, не подвести ли под это теорию Дебби: что-нибудь вроде того, что отсутствие кающихся делает пастырю честь, поскольку это верный знак, что никто не грешит, однако внутренний голос подсказывал, что этот номер не пройдет. Данный конкретный служитель Божий явно много чего повидал. К тому же льстивые речи церковью не почитались и, кажется, даже считались грехом.
– Что томит вас, дочь моя?
– Я одна как перст… – Голос задрожал, угрожая сорваться на рыдания. Покашляв, я попробовала придать ему уверенности. – Несколько лет назад я вышла замуж за очень плохого человека, который прогнал от меня всех родных и друзей.
– Хм… – Священник помолчал. – Ничего подобного.
– То есть как это? – Я настолько удивилась, что перестала плакать.
– Это не он. Вы сами всех от себя прогнали.
– Мы с вами знакомы? – Я придвинулась ближе к решетке.
– Нет.
Не то чтобы он говорил с возмущением, с эдаким благородным негодованием человека, который знает, как нужно прожить жизнь, и сурово порицает проступки других. Но и терпимостью он явно не страдал. Не с моим везением было попасть к терпимому пастырю.
– Тогда откуда вы знаете?
– Я думаю, как раз по этой причине вы и выбрали своего «плохого человека». Вы подсознательно стремились избавиться от родных и друзей, и этот брак оказался наилучшим средством для достижения цели. Вам не удастся ничего изменить в своей жизни до тех пор, пока вы не посмотрите в глаза правде. Пока же вы только пытаетесь свалить на других вину за собственные ошибки.
– Что?! – Я пришла в такую ярость, что забыла о слезах. – Значит, вы утверждаете, что подсознательно я хотела остаться одна как перст? Чтобы мне не с кем было поговорить, кроме умника в рясе?!
– Совершенно верно, – сказал он со смешком.
Я до скрипа сжала зубы, чтобы не разразиться ругательствами в храме Божьем. Теперь-то мне было ясно, почему кающиеся не рвались в эту исповедальню.
– Спасибо за бесплатный сеанс психоанализа! – процедила я.
– Вы рассердились?
– Мягко выражаясь!
– Вот и хорошо. Это первый шаг к переменам. «Первый шаг к переменам!» – гримасничая, передразнила я. Но беззвучно. Чтоб их всех, умников в рясе!
– Хотите знать, что меня беспокоит? – вдруг спросил священник.
Это был неожиданный поворот.
– Валяйте, выкладывайте.
– Вот я сижу здесь, за этой решеткой, изо дня в день, и выслушиваю исповеди. По большей части речь идет о таких мелочах, что становится смешно. «Отец мой, я скрываю сбой истинный вес». «Отец мой, меня посещают нечистые мысли». «Отец мой, я желаю своей бывшей половине всего самого худшего».
– Как, это тоже грех? – взвилась я. – В смысле, и за такое не допускают в царствие небесное? Да я только этим и занимаюсь!
– Существует негласный список мелких грехов, в которых незазорно и покаяться, – продолжал священник, не слушая меня, – и мне их день за днем перечисляют. Я в ответ отвечаю всем одно и то же: «Прочти столько-то раз «Отче наш», иди и больше не греши». Снова и снова, изо дня в день! Вы можете себе это представить?
Он умолк, и некоторое время мы молчали.
– Да, но… так ведь и должно быть, – сказала я наконец. – Именно так это и работает, разве нет?
– В определенном смысле, – вздохнул он. – Беда в том, что люди почти никогда не признаются в подлинных грехах, в том, что ломает жизнь им самим и их близким. А знаете почему? Потому что не ведают, что творят. Валят все на судьбу или на других.
Я так глубоко задумалась, что молчание затянулось.
– Вот почему вы сказали, что это не Джордж разогнал всех моих близких…
– Правильно.
– И вы настаиваете на том, что я оказалась одна как перст, потому что сама предпочла полное одиночество?
