Охранники стояли перед крыльцом, направив штыки на отряд журналистов у резиденции. Крики репортеров усилились, когда Ли появился в дверях. "Четырнадцать против десяти," - заорал один из них. "Четырнадцать против десяти, президент Ли! Что вы скажете об этом?"
"Четырнадцать против десяти, каким образом, мистер Хелпер?" - спросил Ли, изо всех сил стараясь скрыть беспокойство в голосе. - "Знаете ли, ваш ответ на этот вопрос будет иметь небольшое влияние на мои комментарии." Репортер из 'Ричмондского Курьера' засмеялся. Рекс Ван Лью из 'Эксперта' наконец уточнил: "Четырнадцать за, десять против, господин президент." Затаенное дыхание Ли сменилось одним длинным, счастливым вздохом. Он был готов к комментариям на этот случай (и еще множество было готово на противоположный случай), но все они вылетели прямо из его головы. Он сказал первое, что пришло на ум: "Господа, мы вступили на наш путь."
"А где наш путь, господин президент?" - спросил Вергилий Квинси из 'Либерала'.
"Куда он нас приведет, мы узнаем в свое время," - ответил Ли. - "Но я искренне рад, что мы начали путешествие."
"Ведь у вас нет рабов," - сказал Квинси. - "Как принятие этого законопроекта повлияет на вас лично?"
"Помимо того, что это делает меня самым беззаботным человеком в Ричмонде, вы имеете в виду?" - пошутил Ли, что подняло волну смеха среди журналистов. Сквозь смех, он продолжил: "Как вы знаете, Конституция устанавливает президенту зарплату в 25 000 долларов в год. Я намереваюсь вносить десятую часть этой суммы каждый год в выкупной фонд, предусмотренный этим законодательством, чтобы показать тем самым, что я не только на словах поддерживаю его". Это утихомирило журналистов, которые склонились над своими блокнотами, чтобы записать его ответ. Через некоторое время, Эдвин Хелпер сказал: "Как вы относитесь к перспективе того, что негры более не будут рождаться в рабстве после 31 декабря 1872?"
"Дата, которую я предложил первоначально Конгрессу, как конечную в этом смысле, былa 31 декабря 1870 года," - сказал Ли. "Я принял решение, учитывая определенное количество возражений, отложить этот день на два года, и вынужден признать, что дополнительный период позволит нам подготовиться более адекватно. Я рад, что негры начнут рождаться свободными еще во время моего срока президентских полномочий, а тем более приятно, что они получат полную свободу до начала ХХ века." Рекс Ван Лью напрягся, как собака, подбирающаяся к птице. "Почему-то было немало разговоров о ХХ веке в течение всего обсуждения этого законопроекта, сэр. Зачем беспокоиться и так много говорить об этом теперь, когда до этой даты все-таки больше тридцати лет?"
"Любой добросовестный законодатель, естественно, беспокоится за будущее своей страны, мистер Ван Лью, и говоря о ХХ веке - это просто удобный способ обозначить курс по отношению к этому будущему." Это был, конечно, уклончивый ответ. Двадцатый и двадцать первый века маячили в дискуссии потому, что сенаторы и конгрессмены могли реально судить об этих временах, а не просто думать о них. Но это была история, которая не должна была появляться в газетах.
Ван Лью, как умный и проницательный человек, видел, что Ли был недостаточно откровенен. Он снова поднял руку, но Ли сделал вид, что не заметил этого. Он дал слово Вирджилу Квинси, который спросил: "Что вы будете делать с мастерами, которые откажутся принимать оплату по частям, так чтобы их рабы могли начать работать на себя для полного выкупа?"
"Конгресс принял этот законопроект, я подпишу его, и он вступит в силу," - сказал Ли. - "Я мог бы добавить, что большинство наших граждан, зная мои взгляды по этому вопросу, решили все же наделить меня президентской властью. Я истолковываю это так, что они будут соблюдать закон."
"Не кажется ли вам, что за вас голосовали как за знаменитую личность, а не за ваши взгляды о рабстве?" - спросил Квинси.
"Моя личность и мои взгляды на рабство неразделимы," - ответил Ли. "На этом, господа, я боюсь, нам придется и закончить". Он направился в президентский особняк.
"А что вы можете сказать о Конституции, президент Ли?" - кто-то крикнул ему вслед. К тому времени Ли уже закрыл дверь. Он мог притвориться, что не расслышал вопроса, и он это сделал.
Он ощутил краткое чувство стыда при использовании этого обычного трюка политиков, но подавил его. Простая истина заключалась в том, что его законопроект нарушает дух Конституции Конфедерации. Противники закона просто ревели об этом в течение нескольких месяцев. Но он не хотел публично признавать, что они были правы. Перед тем, как он вступил в должность, он надеялся обойти в Конгрессе вопрос о создании Верховного суда в течение срока его полномочий. Теперь же он спрашивал себя, было ли это хорошей идеей. Судьи, вероятно, отменили бы закон или его важные разделы, если бы он предстал перед ними. Их не заботило хорошее ли это законодательство и насколько гладко оно будет работать.
Еще одна политическая хитрость, подумал он, и его рот скривился от отвращения. Но ненавидя саму эту идею, он сам теперь был политиком, маневрируя против своих врагов в Конгрессе, как в свое время против армии Союза. Обман и обход тоже были стратегией; так и сейчас нет причин, чтобы не использовать их. Его прислуга Джулия зашла в приемную с веником и тряпкой в руках. Она, должно быть, слышала его разговор с журналистами: когда она увидела Ли, то сделала ему реверанс, элегантный, не хуже любого другого, который он когда-либо получал от знатной белой леди. Не говоря ни слова, она повернулась и начала сметать пыль с безделушек на столе. Таким образом, она не видела глубокого поклона Ли в ответ.
Большинство из почти четырех миллионов негров в Конфедерации оставались рабами и будут ими еще в течение многих лет. Но Ли пытался заглянуть в туманную перспективу, чтобы увидеть, как его страна будет меняться все больше и больше, а негры обретут свободу. Он был, в сущности, глубоко консервативным человеком. Основной причиной, по которой он поддержал неспешное начало освобождения негров, была надежда, что именно постепенные изменения приведут к меньшим встряскам и периодическим взрывам ненависти. Он стремился к тому, чтобы чернокожие, когда станут свободными, ощущали себя такими же хорошими южанами, как и все другие.
Простая фраза "хорошими южанами, как и все другие" на деле означала, что в ближайшие годы многое должно быть пересмотрено. Могут ли свободные негры вступать в армию? Как бы это, интересно, выглядело: черные лица в федеральной серой форме? В 1864 году такая возможность рассматривалась, как акт отчаяния, и ее удалось избежать, победив при помощи нового оружия. Теперь же ему придется рассматривать этот вопрос вновь и вполне серьезно.
