заключить капитуляцию.
Спустя несколько дней, я опять попытался отплыть от Текселя при умеренном, хотя и противном ветерке. Бриг, на который я сел, был куплен у англичан, довольно хорошо ходил на парусах, и с помощью лоцмана нам удалось, хотя и с трудом, выбраться в открытое море. Мы взяли рейс на Ярмут, где я отдал отчет как контр-адмиралу Макарову, так и английскому адмиралтейству обо всем, что происходило.
Я узнал в то же время, что и герцог Йорк был разбил и принужден заключить капитуляцию, к сроку которой англо-российская армия, равно как и эскадра, бывшая у Текселя, должны были очистить порты и удалиться от берегов Голландии. Тогда-то увидали, какой опасности упрямство генерала Эссена подвергло нашу эскадру.
Несмотря на приказания, полученные ею, оставить Тексель до истечения срока перемирия, после которого она должна была остаться в плену у французов, противные ветры делали тщетными все попытки к отплытию. Лишь в последний день перемирия при полнейшем безветрии контр-адмирал Брейер приказал распустить паруса, как бы делая вид, что он отплывает. Ему по счастью помог легкий попутный ветер, которым он и воспользовался немедленно. Еще несколько часов промедления, и эскадра, благодаря тупоумию генерала Эссена, сделалась бы призом неприятеля. Затем я отправился в Лондон к мисс Проби и окончил все приготовления к нашему бракосочетанию, коего церемония происходила сначала в церкви англиканской, а потом в домовой, русского посольства{II}. Старый мой корабль “Ратвизан” находился в эскадре контр-адмирала Макарова, и я поднял на нем мой контр-адмиральский флаг.
Вид Риги в конце XVIII столетия
Между тем, английский министр в Копенгагене лорд Витворт[407] оправдал захват датского фрегата английскими крейсерами, которые отправили его вместе с прикрытием в Дюны.
Павел I, уже раздраженный против Англии, согласился заключить со Швецией, Пруссией и Данией договор о вооруженном нейтралитете, подобном созданному его матерью. Вследствие этого, 29 июля он приказал секвестровать капиталы английских подданных и наложил эмбарго на их корабли. Неудачи, претерпенные герцогом Йорк, усилили дурное настроение духа в Павле. Лицам, старавшимся поссорить его с Англией, удалось его уверить, что англичане пожертвовали русскими войсками, подвергая их опасностям более, нежели себя самих. Постыдная клевета, в нелепости которой я имел возможность лично убедиться во время пребывания моего в лагере герцога Йорк! Впрочем, русские объявили единодушно, что англичане не только были далеки от того, чтобы жертвовать нашими войсками, но шли впереди их повсюду, где обстоятельства того требовали. Их военная честь, впрочем, слишком известна, чтобы кто-то мог давать веру этим слухам.
Потеряв своего немецкого генерала, Его Величество избрал генерала Виамениля, эмигранта французского, возлагая на него начальствование, он написал ему очень лестное письмо, в котором уверял его о высоком о нем мнении своем, доверии к нему. В то же время он отправил к графу Воронцову, посланнику своему в Лондоне, конфиденциальное письмо, в котором говорил, что хотя и отдал начальствование Виаменилю, но смотрит на него как на искателя приключений (проходимца) и препоручает наблюдать за ним.
Что касается до русских войск, то английское правительство, предпочитая не смешивать их со своими, назначило им на зимние квартиры острова Джерси и Гернси, где они должны были ожидать последующих предприятий будущей кампании.
Во все это время, окружавшие Павла по разным причинам, но главным образом, по невежеству, прилежно трудились над его разладом с Англией. У меня был разговор с одним из этих штукарей: он долго говорил мне об Англии, едва зная, где она; невозможно себе вообразить ту высокомерную галиматью, которую он городил, перечисляя все то зло, которое Россия может наделать этой стране. Из делопроизводителя комиссариатского Адмиралтейского департамента он сделался генерал-прокурором. В этом принимал участие и Кушелев, вследствие отказа англичан принять его сигналы.
Бонапарт, возвратившийся из Египта и наименованный консулом, почувствовал, что и на него повеяло этим охлаждением, употребил все средства, чтобы ускорить разрыв и, чтобы угодить Императору, прислал к нему обратно, без выкупа и обмена, русских пленников, взятых под Цюрихом и в Голландии, и приказал даже их одеть и обмундировать заново в сукно, сравнительно тонкое и весьма эффектное для парадов.
Павел не мог противиться подобному обольщению. Он отозвал из Англии свои войска и эскадру, порвал дружбу с этой державой и усвоил интересы первого консула. Меня пугало возвращение мое в отечество с молодой женой. Выше моих сил было позабыть зло, сделанное мне Кушелевым, и насильственные поступки Императора. Я чувствовал себя до такой степени обиженным, что, часто думая о любезном моем отечестве, приходил к убеждению, что, поистине, любовь моя к нему была уж не так сильна; не знаю, какой внутренний страх овладевал мной, особенно при мысли, что я могу подвергнуть жену мою тем же нелепым наказаниям, которые опять могли мне быть назначены. Никто не мог ручаться, чтобы Император, прервав связь с Англией, не начал преследовать даже и тех, которые проживали в С. Петербурге. Мог ли я жить спокойно в моем семейном кругу, когда я чувствовал, что нет пределов запальчивости Государя, если моего бедного, слепого, старого отца могли сослать в деревню, разлучить его с детьми и все это за его славную шестидесятилетнюю службу, то почему бы тогда не могли вырвать из моих рук мою жену, родом англичанку, и выслать ее на родину? Одним словом обиды, нанесенные моему самолюбию, моим святым чувствам к отцу, до того пугали меня, что я готов был бежать на край света и отыскать себе уголок, где бы я мог спокойно дышать и заботиться о моем счастье.
Когда я все высказал моему благодетелю графу Воронцову, он употребил все свои силы, чтобы разубедить меня в моих предположениях; он один мог успокоить меня мудрыми своими советами и обезопасить будущую мою жизнь в отечестве. Граф обдумал до мельчайших подробностей, как доверить меня попечениям своих друзей, и дал мне к ним массу писем. Желая найти покровительницу жене моей, он дал ей письмо к графине Ростопчиной.
Распростясь со всем семейством графа Воронцова и поплакав от чистого сердца, я уехал с моею женой в Спидждь (?), где узнал, что войска уже накануне отплыли на шести кораблях.
Я получил в начальствование следующий отряд, состоявший также из шести судов, и становился печальнее по мере приближения нашего отъезда, потому что благодетеля моего оставлял я огорченным и убитым скорбью. Гнев Императора коснулся даже лучшего человека в мире, то есть графа. Зависть ли царедворцев, или причудливые мысли самого Императора были причинами увольнения графа, но оно произвело
