разбойничье гнездо, а его владельца — повешенным над дымящимися развалинами! Много горьких обид нанес Линджен моему старому отцу, и не я буду, если не отомщу ему за это!
— Но если вы собираетесь разрушить Гудрич, то надо сначала освободить оттуда Тревора.
— Ну, конечно, это будет сделано прежде всего, и я уже придумал способ. Очевидно, вы не прочь рискнуть кое-чем для его спасения, Ричард?
— Я готов ради этого пожертвовать хоть самой жизнью! — горячо воскликнул Уольвейн.
— В таком случае постараемся освободить его, так сказать, нахрапом.
— Какой у вас план, Роберт?
— Очень простой. Едва ли оставит Линджен своих пленников в Гудриче, который он считает угрожаемым с нашей стороны после дела при Бечлее. Он опасается осады, которая чем дольше протянется, тем будет хуже для него. Я кое-что слышал об этом мельком. Говорят, что он хочет переправить пленных этой же ночью в Гирфорд с тем, чтобы к утру они были уже на месте…
— А, понимаю, — перебил сэр Ричард, — вы хотите перехватить их где-нибудь по дороге, да?
— Именно. Опасаюсь только, как бы не воспрепятствовал Массей. Он может сказать…
— Так мы обойдемся и без его разрешения! — перебил Уольвейн. — Лично я со своим небольшим, но храбрым отрядом совсем не завишу от Массея и могу делать то, что сам найду нужным.
— Да?.. Впрочем, пока ведь и я еще могу распорядиться собой и своим эскадроном, как хочу, лишь бы это не шло вразрез с интересами общего дела, — соображал Кэйрль. — Да и Массей должен быть только доволен, если мы совершим новый лихой подвиг, не потревожив ради этого его самого. Я знаю одно удобное местечко возле дороги из Гудрича в Гирфорд. Мы можем засесть там в ожидании конвоя с пленниками. Только для этого надо отправляться немедленно, иначе мы опоздаем.
— Что же, я готов, — поспешил заявить сэр Ричард, допивая свой кубок. — Сейчас будут готовы и мои форестерцы.
Пока происходила эта беседа между сэром Ричардом и полковником Кэйрлем, из ворот Гудричского замка выступил конный отряд в несколько сот человек, ехавших попарно и снабженных копьями, любимым оружием Линджена. Лишь двадцать человек не было вооружено. Это были пленники. Во главе отряда ехал сам Линджен, состоявший полковником королевской армии и главным шерифом графства Гирфорд. Он, как и предполагал Кэйрль, действительно переправлял своих пленников в главный город графства.
Линджен не стал бы делать этого, если бы ему было известно о переходе Монмаутса во власть Массея. Гонец, посланный к нему с этим роковым известием из Монмаутса, задержался дорогою и достиг места своего назначения лишь после ухода оттуда эскорта с пленными. Но ничего не подозревая и считая себя в полной безопасности, Линджен ехал в самом радужном настроении, перекидываясь веселыми шуточками с окружавшими его молодыми офицерами, очень довольными тем, что едут в большой город, где их ожидают всякого рода развлечения.
Среди пленников находился и Юстес Тревор. Он действительно был ранен, и его правая рука висела на перевязи. Юноша предавался самым грустным размышлениям. Помимо горести, испытываемой каждым пленником, его мучило опасение, как бы не изменилась к нему Вега. Быть может, она приписывает его несчастье трусости и стала презирать его. И никакой надежды вырваться из цепких рук врага и поспешить к любимой девушке, чтобы оправдаться перед нею! В Монмаутсе блеснула было надежда на возможность освобождения, когда туда дошла весть о победе парламентариев при Бечлее. Но здесь, в Гирфорде, расположенном в самом центре неприятельской зоны и отличавшемся своим строго роялистским направлением, не могло быть никакой надежды на спасение.
Особенно досадно было молодому Тревору видеть себя на плохой лошаденке, а не на своем верном Саладине, волею судеб попавшем в руки одного из конвойных солдат, ехавших рядом с ним. Саладин обладал свойствами, известными только его прежнему хозяину. В строю он ничем не отличался от других коней обычного типа, принятого в войсках. Но в случаях крайней надобности он проявлял почти сверхъестественную силу, быстроту, ловкость и неутомимость. Бывали дни, когда он без отдыха делал по пятьдесят миль в сутки.
Юстес был уверен, что ему удалось бы бежать, если бы под ним был Саладин. Конь был понятлив, как человек, и, почувствовав на себе своего любимого хозяина, непременно постарался бы спасти его. В два-три быстрых скачка он вынес бы Тревора из рядов конвоя на такое расстояние, что растерявшимся конвойным нельзя было бы его догнать. Даже пуля не настигла бы его, потому что пока было бы наведено ружье, Саладин успел бы умчаться еще дальше. Думая об этом, Юстес то и дело с нежностью посматривал на своего четвероногого друга, который, в свою очередь, ласково глядел на него своими большими умными глазами и временами терся о него головой. Это было наконец замечено конвойным, который сказал:
— Что, господин офицер, вам жаль своей лошадки? Да и она, кажись, скучает по вас? Коли угодно вам заплатить мне, я могу устроить так, что мы опять обменяемся конями. Неподалеку отсюда, в Акорнбери, перед спуском в глубокий овраг, есть постоялый двор, где наш полковник всегда останавливается на отдых. Там я все и устроил бы. Никто и не заметит, как я переменю лошадок. Цветом и ростом они схожи. Мне все равно, на какой лошади ни сидеть: они все не мои. Ну, а когда привыкнешь к какой, то, понятно, жаль расставаться. А заработать немножко деньжонок было бы мне приятно, потому что я человек бедный, а дома у меня семья, которой я посылаю все, что добуду на службе…
— Видишь ли, милый друг, — сказал обрадованный Тревор, — когда вы взяли меня в плен, один из ваших капралов отнял у меня и деньги и дорогую пряжку с шляпы вместе с пером, которого мне жаль больше самой пряжки. У меня остался только вот этот перстень, и уцелел он потому, что был на пальце раненой руки, которую я обвязал платком, чтобы остановить кровь. Вот его я и мог бы отдать тебе за твою услугу, если ты согласишься.
Юстес снял с пальца перстень и показал его конвойному. Крупный алмаз в тяжелой золотой оправе сверкнул в лучах молодой луны целым снопом разноцветных лучей,
