взятии в плен роялистами, Вега с напряженным ожиданием следила за происходившими в воздухе движениями птиц. Соколы искусно делали свое дело, стараясь не упустить своей добычи; но одно время казалось, что она ускользнет от них. Сердце Веги тревожно колотилось в груди.
Ван-Дорн поощрительно свистал и улюлюкал. Соколы горели желанием и отличиться и получить награду. Ловким маневром они далеко отогнали цаплю от ее убежища в осоке, где она была бы потеряна для них. Долго металась несчастная жертва, тщетно пытаясь уйти от своих преследователей, и яростно защищалась от них, но минуты ее были сочтены. Новым удачным маневром оба старых сокола дружно ринулись на нее. Обхватив свою добычу крыльями и впившись в ее тело когтями, они вместе с нею спустились на землю.
— Готова! — с торжеством возгласил сокольничий и, не дожидаясь распоряжения, отделил от мертвой уже цапли роскошные хвостовые перья.
Он слышал, что Вега желает иметь новую эгретку, чтобы украсить ими некую шляпу, и спешил услужить своей госпоже.
— Вот вам, дорогой Юстес, замена вашей утраты, — с нежной улыбкой проговорила девушка, передавая своему кавалеру перья.
— Как мне благодарить вас, дорогая Вега! — воскликнул молодой человек, принимая подарок и вспыхнув от удовольствия.
Какая была разница в их взаимных отношениях с того дня, когда Юстес получил первую эгретку из тех же ручек! Не было уже больше мучительных сомнений и опасений. Сердце поняло сердце, верность обоих была доказана и взаимная любовь утверждена навеки.
— Постараюсь сохранить эти перья и не лишиться их, как первых, — продолжал молодой человек, втыкая перья за ленту шляпы. — Ах, как я был огорчен, когда у меня были отняты первые! Я опасался, что вместе с ними лишусь и того, что было мне всего дороже на свете…
— Жизни своей, конечно, — договорила Вега. — Как боялась и я этого, когда узнала, что вы ранены.
— Нет, я опасался лишиться не жизни, а кое-чего другого, — возразил Юстес.
— Чего же?
— Вашей любви, Вега, и вашего уважения.
— Ах, Юстес, как могли вы так думать!
— Как же было мне не думать так, когда я сам потерял к себе уважение, попав самым глупым образом в плен! Вы могли счесть меня трусом.
— Никогда этого не могло бы быть, дорогой Юстес. Мы все сразу поняли, что вы сделались жертвою низкой измены. При таких условиях, при каких вы попались в плен, мог попасть и лев. И он ведь покоряется превосходству силы. Притом же вы были ранены…
— Да, и опять в правую руку, на которой оказались поврежденными три пальца. Само по себе это не важно, и слухи о моем поражении были сильно преувеличены, но в нужный момент это лишило меня возможности защищаться, чем и воспользовались мои противники. Теперь уж все зажило…
— Только остались рубцы, как знаки совершенных вами подвигов! — подхватила Вега, с жалостью и гордостью глядя на красные еще рубцы, которыми были отмечены три средних пальца правой руки ее жениха. — А как славно совершился ваш побег и как хорошо, что под рукою у вас оказался милый умник Саладин! Само Провидение так вовремя вернуло его вам. Недаром я день и ночь молилась за вас… Кстати, знаете ли, дорогой Юстес, что ваш счастливый побег избавил меня от неприятной поездки и еще более неприятного унижения?
Юстес с удивлением посмотрел на свою невесту и поспешил спросить:
— Куда же вы намерены были ехать и перед кем унижаться?
— Сначала я съездила бы в Гудрич, а потом, может быть, и еще кое-куда.
— Но для чего?
— Для того, чтобы броситься к ногам мистера Линджена и вымолить вам свободу.
— Да, это действительно было бы для вас большим унижением, и я несказанно рад, что судьба избавила вас от этого! — с чувством воскликнул молодой человек.
— Судьба, а также ваша смелость и прекрасные качества Саладина, — добавила молодая девушка, трепля по шее коня, на котором сидел его хозяин. — Милый Саладин, если бы ты знал, как я тебе благодарна!
Благородный конь на эту ласку повернул к девушке свою тонкую голову и радостно заржал, стараясь потереться мордой о плечо ласкавшей его.
Приятное зрелище представляла собою эта красивая молодая парочка, сидевшая верхом на великолепных лошадях, нарядно и богато одетая и такая же жизнерадостная, как те птички, которые так беззаботно и весело щебетали в зеленых ветвях дерева. Возмужавший за два года боевой жизни, загоревший, с вполне развившейся и окрепшей фигурой, Юстес Тревор, сидя на своем Саладине, походил на рыцаря-крестоносца, только что вернувшегося из дальних походов. В свою очередь и Вега превратилась из многообещающего бутона, каким была два года тому назад, в пышную розу. Теперь в ней сказывалась уже женщина, много видевшая и перетерпевшая. Не стало в ней прежней, почти мальчишеской резвости и бойкости, зато явилось больше спокойной, милой женственности, и это придавало ей особенную привлекательность. Вообще, она сделалась почти такою же серьезною, как ее старшая сестра.
Временами по ее прелестному личику пробегало облако печали и горести. Война еще не кончилась, и каждую минуту можно было ожидать, что возникнет новое осложнение, которое снова разлучит ее с Юстесом, и, может быть, даже навсегда. О том же самом думал и Тревор, глядя на свою очаровательную невесту. Словом, эта парочка чувствовала себя как на старом, полуразбитом ветрами корабле, ныряющем по бурным волнам океана в ожидании, что вот-вот ему предстоит нырнуть в последний раз, и тогда всему конец. Ах, какая это жестокость!
Тревоги Юстеса и Веги, вдруг охватившие их среди веселья охоты, оказались предчувствиями. Как всегда, по окончании соколиной охоты Сабрина пожелала дать отличиться и своему кобчику. Ради этого охотники поднимались на гору, где среди древесной растительности водилась птица, нужная кобчику. Так было сделано и в этот раз. Едва достигнув известной высоты, Сабрина спустила с руки кобчика. Не прошло и нескольких минут, как он уже высмотрел себе добычу — дергача — и бросился за ним. Развив всю силу своих крыльев, дергач старался юркнуть в лиственную гущу, но был настигнут кобчиком и почти
