в чёрном плаще осторожно поймала его, опустила на землю и двинулась к Беде. Но тут девушка заметила Мейрав, которая уже заносила руку для укола.
— Суууууургуууут!!! — истошный крик Беды прозвучал неожиданно для всех.
Она заметила блеск в руке еврейки и решила, что та собралась убить Сургута. Крик заставил того, кто был её верным спутником, отшатнуться. Он споткнулся о корень под ногами, сбил с ног Мейрав и вместе с ней покатился по земле.
Дальнейшее сталкерша видела будто в замедленной съёмке. Сургут — точнее, то, что было им когда-то, — упал, уронил стоявшую сбоку от него женщину, вцепился в неё и в яростной схватке они покатились вниз по пологому склону. Небольшому, но этого хватило, чтобы придать им скорости.
— Мейрав! — крикнула Беда, но её голос потерялся в шуме борьбы.
Мейрав, пытаясь остановиться, чувствовала, как земля, мелькая, улетает из-под нее. Сургут, или то, что от него осталось, не смотря на свой истощенный вид, по прежнему был силён. Его когти впивались ей руку, но она не выпускала шприц.
— Отпусти! — крикнула она в порыве ярости.
Они катились вниз, сталкиваясь с корнями. Мейрав чувствовала, как её тело бьётся о землю, но боль отступала на второй план. Она знала, что если отпустит шприц, всё будет напрасно.
Наконец, они остановились. Еврейка оказалась сверху, её рука всё ещё была зажата в лапе мутанта. Она с трудом подняла голову и увидела, что Сургут смотрит на неё. Его глаза, когда-то человеческие, теперь были полны ярости и боли.
Она попыталась вырвать руку, неудачно повернулась и тут…
Тут сработала притаившаяся в траве Электра. Её голубоватые молнии разрядились во все стороны. В воздухе отчётливо запахло озоном. Разряды окутали барахтающиеся среди них фигуры. Нос Беды выхватил запах палёной плоти. Раздался громкий женский крик, рёв, нечеловеческий рёв мутанта и… всё стихло.
Беда хотела было броситься туда, но сознание вдруг окончательно померкло. И перед этим девушка успела почувствовать мягкий, но сильный удар ребром ладони по шее.
— Ну вот, всех и собрал… — довольно проговорил мужской голос из-под капюшона и чёрная фигура довольно рассмеялась.
Тося Шмидт
Последняя надежда. Путь на север
Живы...
— Раздери тебя кабан! — высокий, метра под два, мускулистый мужчина грохнул кулаком по столу. — Сам Чёрный, говоришь, вылез?
Лысоватый, покрытый какими-то наростами мужичок весь съежился:
— Буча, я тебе говорю, он то был. Своими глазами видел, — проговорил он.
— И что ему надо? — не успокаивался названный Бучей. — Впрочем, откуда тебе знать. Но Гибрид нужен нам самим. Представь, что мы сможем, если он будет на нашей стороне… Отправь парней отыскать нору этого старого лиса! Понял, Лик?
* * *
«Чёрт, как хочется пить!!!» — пульсирующая боль заполнила, казалось, всю черепную коробку. Нюта попыталась открыть глаза, но свет, тусклый, еле видимый свет, ударил по сетчатке, будто тысяча галогеновых ламп. Она застонала и попыталась сесть. В голове поплыло. Ища опору, она хватала руками воздух. Опухший, шершавый, будто наждачка, язык облизал потрескавшиеся, пересохшие губы.
Прищурившись, она попыталась оглядеться. Удалось лишь с пятой попытки. Камера. Это точно была камера. Решётка на двери вместо окна. Толстая, даже на первый взгляд, металлическая дверь. Ведро в углу. Для чего — можно не гадать. Туалета не было видно.
«Ну да, это тебе не номер в Аль-Паллас…» — мысленно усмехнулась девушка.
С трудом справляясь с головокружением, она наконец смогла удержать равновесие и сесть, опираясь спиной о холодную бетонную стену. Её взгляд, привыкая к тусклому свету, медленно скользил по камере, пока не остановился на чём-то в углу. Там, на скамейке, сваренной из грубого металла, лежала фигура. Гекат. Она узнала бывшего монолитовца по татуировке на его руке.
Его крупное тело мелко била дрожь. Лицо, обычно скрытое под капюшоном, сейчас было повернуто к потолку, и Нюта увидела, как оно искажено болью. Его губы, потрескавшиеся и сухие, слегка шевелились, будто он пытался что-то сказать, но звуков не было слышно. Руки Геката были скручены за спиной. Изодранное в клочья снаряжение, местами пропитанное кровью и грязью, плохо прикрывало израненное тело.
Нюта почувствовала, как в груди закипает злость, смешанная с отчаянием. Она хотела крикнуть, позвать его, но голос не слушался её. Горло было слишком сухим, а силы — на исходе. Вместо этого она лишь прошептала, едва слышно:
— Гекат… Эй, дружище…
Но ответа не последовало. Тишина, прерываемая редкими каплями воды, давила на нервы. Нюта сжала кулаки, чувствуя, как обломанные ногти впиваются в ладони. Она не знала, сколько времени они здесь провели, сколько ещё придётся продержаться, но одно она понимала точно: если они не выберутся отсюда в ближайшее время, то погибнут.
— Держись, — снова прошептала девушка, уже больше для себя, чем для мужчины. — Мы выберемся… Мы должны…
— Гекат, — снова прошептала она, уже громче, — ты слышишь меня? Мы ещё не кончились…
И, словно в ответ, его пальцы слегка дёрнулись. Едва заметно, но этого было достаточно, чтобы в её душе вспыхнула искра надежды.
Вспышкой в мозгу пронеслась мысль о страшной гибели Сургута и Мейрав. Нюта ненавидела еврейку всей своей душой, но сейчас она была бы рада даже ей. Хоть кому-то, кто мог бы помочь, кто мог бы стать союзником.
Она вздохнула и замерла… Недалеко, где-то совсем рядом, страдало живое существо. Не человек — их эмоции она не чувствовала. Да и мутантов, после того как вернулась из Москвы, тоже. Но сейчас что-то было иное. Чужое страдание, чужая боль, которые волнами накатывали на неё, как тогда, с плотью.
Это было странно, почти невыносимо. Чужая агония, словно крючьями, впивалась в её сознание, заставляя содрогаться. Нюта не могла понять, откуда это шло, но это было настолько реально, что она едва не закричала. Её тело напряглось, пальцы впились в холодный металл её топчана, будто пытаясь ухватиться за что-то, что могло бы удержать её в реальности.
И вдруг раздался тихий стон. Рывком её вырвало из чужой боли. Она резко обернулась. Гекат. Он пришёл в себя. Его тело дёрнулось, и он вновь тихо застонал.
Нюта подскочила, забыв о своей слабости, о головокружении, о страдании, которое только что захлестнуло её. Она бросилась к нему; её пальцы срывались с туго затянутой верёвки, которой были связаны его руки. Обломанные ногти больно цеплялись за узлы, но она не останавливалась.
—
