сразу Дня Всех Святых, Дня благодарения и Рождества. Гирлянды, мигающие лампочки, картонная индейка, пара керамических фонариков в виде тыкв. Бенджи вдруг с болезненной остротой прочувствовал, что накануне был День Всех Святых. Праздник прошел совершенно незамеченным. Ни фанфар, ни сладостей. По крайней мере, так было до тех пор, пока человек по имени Дав Хансен не вручил Бенджи вазочку с конфетами.
Лэндри представил их друг другу.
– Бенджи, это Дав Хансен. Дав, это доктор Бенджамен Рэй. Он из ЦКПЗ.
У Дава были румяные щеки и теплые добрые глаза, прячущиеся под такими густыми и жесткими бровями, что ими, наверное, можно было очищать налипшую грязь с ботинок. Брови представляли собой уменьшенную копию усов в виде подковы, обрамлявших рот Дава.
Дав протянул руку, и Бенджи ее пожал.
– Лэндри забыл упомянуть о том, что я мэр этого городка – точнее, того, что от него осталось, – сказал Дав. – Вот, возьмите конфету. – Он встряхнул вазочку.
Бенджи не очень-то любил конфеты. Он вообще относился к сладкому равнодушно, лишь изредка делая исключение для очень качественного, очень горького черного шоколада. Однако сейчас Бенджи почувствовал себя ребенком, получившим ключи от шоколадной фабрики Вилли Вонки[149]. Погрузив руку в вазочку, он выудил батончик «Сникерс».
– Спасибо, – сказал Бенджи, развертывая батончик и кусая его.
Невозможно описать словами, какое наслаждение он испытал от шоколадного батончика. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться от счастливых стонов. Сэди зачарованно смотрела на него, затем сама взяла конфету.
– Разве не полагается в первую очередь угощать дам? – спросила она, аккуратно разворачивая «Кит-Кат».
– Ижвини, – со ртом, полным «Сникерса», прочавкал Бенджи.
Подмигнув, Сэди с хрустом перекусила «Кит-Кат» пополам.
Дав взял и себе маленькую конфетку. Съев ее за один присест, он протянул вазочку Лэндри.
– А ты?
Но тот лишь покачал головой.
– Я слежу за тем, чтобы не растолстеть.
– Весь мир умирает, – напомнил ему Дав. – Точно не хочешь?
– Даже если мир умрет завтра, я предпочитаю выглядеть хорошо, когда это произойдет.
– Что ж, справедливо. Как скажешь. Доктор Рэй…
– Зовите меня Бенджи, пожалуйста.
– Хорошо. Бенджи. Вот тут Лэндри, можно сказать, подготовил нас к вашему… визиту. Хотя увидеть это своими глазами – я имею в виду стадо – это что-то. Если вы присядете, я расскажу вам о положении дел в городе, после чего сообщу вам последние новости, и тогда мы сможем… решить, что делать дальше. Как вам такое?
Бенджи вопросительно посмотрел на Сэди, та кивнула.
– По-моему, это просто замечательно, – сказал он.
Они сели за длинный стол, какие бывают в кафетериях. Вокруг стальные складные стулья. Похоже, помещение использовалось для самых разных практических целей: здесь можно было устраивать свадьбы, праздники, выборы, благотворительные мероприятия и так далее.
– Дав – любопытное имя, – усевшись, заметил Бенджи.
– Моя мать сказала бы вам, что это потому, что мой отец на четверть индеец-юта, но если хотите знать мое мнение, тут не обошлось без романтики. Отец обожал легенды про индейцев и ковбоев, и вот вам – у меня имя Дав[150]. Однако имя это хорошее, и я ничего против него не имею. Кстати, наш городок Урэй был назван в честь вождя Урэя, предводителя ветви анкомпрагре племени юта. Разумеется, среди его жителей коренных индейцев меньше одного процента, так что, как это ни печально, с его названием то же самое, что и с моим именем: в нем некое представление о культуре коренных обитателей этой земли, а не сама их культура. Вот такие дела. – Откашлявшись, Дав рассеянно поиграл зубными протезами – снимая их языком и надевая обратно, так, что они влажно стучали между оставшимися зубами. – Если вам угодно, прежде чем вы расскажете мне свою историю, я выложу вам всю правду-матку о нашем городе.
– Это будет просто замечательно.
Подавшись вперед, Дав достал из вазочки еще одну конфету, с арахисовым маслом. Однако ее он не стал разворачивать, а покрутил в руке, хрустя фантиком.
– В Урэе примерно тысяча жителей, но эти данные не совсем точны, – начал Дав. – В это число входят те, у кого здесь дом, но кто обычно живет здесь месяцев шесть, как правило, с конца весны до осени. Стандартный период – с мая по октябрь, потому что потом приходит зима, а зима здесь бывает очень жестокой стервой.
– Насколько именно жестокой? – спросила Сэди.
– Трудно сказать. Современная бытовая техника существенно снижает воздействие непогоды – по большей части здесь мороз и снег, так что достаточно прицепить к полноприводному внедорожнику плуг, и всё в порядке.
– Мы больше не можем рассчитывать на современную бытовую технику.
– Совершенно верно. К тому же иногда случаются сильные бураны, нас буквально заваливает снегом – в среднем за зиму выпадает примерно одиннадцать футов белого порошка.
– Одиннадцать футов? – От изумления Бенджи широко раскрыл глаза.
– Что поделаешь – это горы. У нас тут не горнолыжный курорт, но мы окружены ими со всех сторон, так что снег – это неотъемлемая часть. Если холод и снег вам нипочем, лучше места не найти. Многие такие города зимой унылые и вымершие, но только не Урэй. У нас все бело и ясно под небом, таким бескрайним и голубым, как глаз самого Господа Бога.
Бенджи с тревогой подумал о том, что будет означать для всех суровая зима. Судьба пастухов беспокоила его меньше – поскольку, если честно, «белая маска» для них гораздо страшнее белого снега. Но сможет ли «Черный лебедь» защитить путников от зимних невзгод? А когда они очнутся от своего… сна, что дальше? Как выжить здесь? Куда стадо двинется дальше? Впрочем, быть может, он запрягал телегу за многие мили впереди лошади…
– Здесь нас остался необходимый минимум. Народ начал разъезжаться сразу после Дня труда[151], что является обычным делом. Потом люди уезжали в сентябре, в октябре. А затем болезнь вынудила остальных начать собирать вещи – или чтобы быть со своими близкими где-то в другом месте, или чтобы оказаться поближе к большой больнице, в Теллурайде, к северу в Монтрозе или даже в Гранд-Джанкшн.
– И я так понимаю, болезнь собрала свою жатву и по-другому.
Дав снова поигрался с вставными челюстями. Клик-клак.
– Многие умерли, если вы это имели в виду. Умерших столько, что мне даже не хочется их считать.
– Боюсь, цифры являются неотъемлемой частью моей профессии, – напомнил Бенджи. – Вы можете сказать сколько? Вы считали?
– Не могу говорить за тех, кто уехал, но из оставшихся мы потеряли сто тридцать семь человек. Что может показаться не очень большой цифрой, но это около тридцати процентов от нашего постоянного населения, от тех, кто живет здесь круглый год.
– Как вы поступаете с телами?
– С… уф… да… с ними…
Бенджи чувствовал, что разговор беспокоит Дава. Его лицо пересекли тревожные складки. И Бенджи его понимал. Одно дело – сталкиваться с чем-то в жизни:
