«белая маска» забирает Арава, – она не могла его утешить, не могла обнять и могла лишь таращиться на него, вонзив свой взгляд подобно двум булавкам.
Вниз по опасно петляющему серпантину. На последнем повороте Шана все-таки упала, попав ногой на осыпь, – это произошло совершенно неожиданно, и она растянулась плашмя, успев в последний момент выставить перед собой руки. Теперь ладони горели огнем, ободранные и красные. Выругавшись себе под нос, Шана поднялась на ноги…
Она была здесь.
За поворотом, в здоровенной каменной глыбе.
Черная дверь.
Повернувшись к ней, Шана схватилась за фотоаппарат…
Она поднесла видоискатель к глазу, но объектив был настроен на панорамную съемку, а дверь находилась совсем рядом…
Шана быстро повернула объектив, удаляя объект съемки…
Ее палец нажал на кнопку – щелк…
Но когда она отняла фотоаппарат, двери уже не было.
– Блин!
Шане захотелось швырнуть фотоаппарат в долбаную гору, целясь в «Черного лебедя». Стиснув зубы, она вывела на экран последний отснятый кадр и…
Вот.
Скала. Дверь. Прямоугольник матово-черного небытия в камне.
Раскаленная злость стремительно превратилась в истеричное веселье – у Шаны из груди вырвался смех.
– Я тебя поймала, я тебя поймала, я те-е-е-е-ебя пойма-а-а-а-ала! – воскликнула она нараспев, после чего поспешила вниз в город, чтобы показать Несси и остальным то, что сфотографировала.
74
Сломанное крыло
1 НОЯБРЯ
На подходе к Урэю, штат Колорадо
Дорога на Урэй извивалась между высокими горами. Слева красные, как одноцентовая монетка, скалы, ведущие к вершинам Веттерхорн, Балди, Кокскомб и Пресипис. Справа вдалеке утыканные соснами склоны горы Уайтхаус. Впереди сорванный ветром плакат, лежащий на колышущейся траве: «Эд Крил – Америка на первом месте». Плакат покрывали кучки птичьего помета, похожие на творение политического сюрреализма. Его вид доставил небольшое удовлетворение, однако в настоящий момент Бенджи был готов принимать любые радости, которые преподносила жизнь.
Бенджи бесконечно устал. Он подозревал, что бесконечно устали все. За две недели пути через Неваду, Юту и дальше в Колорадо пастухи бросили бо́льшую часть своих машин, оставив только пикап «Форд» и прицеп ЦКПЗ. Доставать бензин становилось все труднее по мере того, как бензовозы прекращали доставлять его на заправки, а трубопроводы никто не обслуживал. Пастухи менялись сменами: одна половина спала в пикапе и прицепе, двигаясь на колесах, в то время как вторая оставалась с путниками, наблюдая за гребнями холмов и придорожными зарослями, держа наготове оружие, чтобы дать отпор тем, кто мог появиться впереди или сзади.
Пастухов осталось всего восемь человек. Сам Бенджи, Арав, Сэди. Затем Марьям и Берти Макгораны. У Марьям была сломана рука после нападения на мосту Кламат-Бридж; Бенджи наложил ей шину, сделанную из подручных материалов. Еще были Хейли Левин, Кенни Барнс, Люси Чао. Для пожилых Калдеров игра закончилась в Инохе, штат Юта, – Роджера сразила «белая маска», он ослаб, и Венди заявила, что им придется завершить паломничество. «Наше путешествие закончено», – с тяжелым сердцем сказала она. Маленькая группа продолжала терять пастухов – по одному каждые два-три дня. По большей части вследствие болезни. «Белая маска» делала людей или сонными и вялыми, словно они болели гриппом, или, если они соглашались принимать риталин, наоборот, возбужденными и гиперактивными. Теперь риталин принимали все. И все постоянно ругались друг с другом.
Все были измотаны. Все похудели, осунулись, все теперь были грязными. Взаимная вежливость стремительно угасала, как и вся цивилизация вокруг.
Все были больны «белой маской».
Все переносили болезнь по-разному, и у всех она была на разной стадии. Чувство вины терзало Бенджи как отдельная болезнь, потому что внешне он выглядел самым здоровым. Несмотря на то что Арав и Сэди также принимали вместе с ним противогрибковые препараты, он по сравнению с ним казался вполне крепким. У него даже не проявлялись первые симптомы простуды – не было ни кашля, ни насморка, лишь постоянные боли; Бенджи находил, что самым подходящим словом для этого будет «нездоровится». Хотя Сэди называла это просто «недомоганием».
Сэди… держалась неплохо. Болезнь продвинулась у нее дальше, чем у Бенджи, – уже были и кашель, и насморк, и покрасневшие глаза и нос. Но она держалась, каким-то образом оставаясь бодрее всех остальных, несмотря на то что носовые пазухи у нее были, по ее собственным словам, «забиты зернистым творогом». Бенджи повторял и самой Сэди, и остальным, что он не знает, как бы было без нее.
А вот у Арава дела были плохи. Похоже, противогрибковый препарат ему не помогал. «Белая маска» проявилась физически – белые нити патогена уже были видны у него в носу, в глазах, в уголках губ, в ушных раковинах. Его кожа стала пепельно-серой. Казалось, Арав медленно угасает. Или, точнее, ему на смену приходила «белая маска».
Арав увеличил дозу риталина, однако единственным следствием этого явилось то, что он, стиснув зубы, бродил вдоль стада, одновременно потерянный и разозленный, – его перемещения становились все более путанными. Он бродил, возбужденно разговаривая сам с собой. Внезапно останавливался, стараясь понять, где он находится – на дороге, в жизни, во времени.
В этом не было ничего неожиданного – однако когда Бенджи видел все это, у него сердце кровью обливалось. И ему становилось еще более стыдно за то, что сам он здоров, в то время как Арав так стремительно, так очевидно скатывается в пучину болезни.
Как и весь мир.
– Я вижу твое лицо, – сказала Сэди.
Они шли впереди стада. Позади них многочисленное войско лунатиков заполняло дорогу во всю ее ширину, покуда хватало взгляда вдаль. Они были грязные и растрепанные, пустые глаза белели на лицах, покрытых коркой дорожной грязи.
– Ну мое лицо по-прежнему здесь, – сказал Бенджи.
– А мое, кажется, вот-вот отлетит, словно пробка от пивной бутылки, – вздохнула Сэди. – Но я имела в виду другое. Я имела в виду… я вижу это выражение. Ты опять ушел внутрь.
Это выражение «ушел внутрь»… Теперь Сэди его очень полюбила, и Бенджи не мог развеять ее страхи. Действительно, в последнее время он все глубже и глубже проваливался в колодец своего сознания. Переживая. Или, что еще хуже, размышляя. Ему казалось, что мрак не столько опускается на него подобно тени, сколько поднимается у него внутри.
В каком-то смысле это можно было назвать депрессией, но только такой депрессией, которая подразумевала в себе нарушение химического равновесия. Вот только как такое могло быть? Человечество в буквальном смысле умирало. Друзья Бенджи умирали. Любимая женщина умирала. Он сам, черт побери, умирал – и не в том смысле, что «о-хо-хо, все мы начинаем умирать в тот самый момент, когда появляемся на свет», а в самом настоящем, прямом смысле «пора уже готовиться к этому». Черт возьми, ну как тут не впасть в депрессию?
Сэди служила хорошим примером того, как можно справляться с этим лучше. Толкнув Бенджи в бок, она улыбнулась.
– Всё в порядке, – ответил
