так, чтобы вобрать взглядом именно этот пейзаж».
Система шкафов, полок, освещения, современная техника сочетаются с любовью к настоящим древностям.
Фельзенштейна в первое время очень забавляла энергия, вложенная его женой в устройство их поистине роскошного жилища. Он мне показал такой письменный стол для его кабинета, что я на несколько минут подумала, что нахожусь в Дрезденской галерее или Эрмитаже. Только зачем этот стол, такой большой, зачем такой пустой и неуютный при всем своем художественном величии? Вероятно, через какое-то время то же почувствовал и сам Фельзенштейн; значительно чаще он предпочитал работать за своим простым письменным столиком в кабинете театра. Роскошь быта лично ему была абсолютно не нужна. Пробежаться за час до репетиции по лесу со своей собакой, съесть, что дадут, а потом работать, работать, творить вечно новое, увлекаться творчеством других, увлекать певцов-артистов, художников, сотни тысяч посетителей своего театра – вот мудрый смысл его бытия.
Искусство режиссера Фельзенштейна – символ гуманизма в мировом масштабе. И не случайно его театр дал такое цветение «в трехстах метрах от Бранденбургских ворот», в Берлине – столице Германской Демократической Республики; совсем не случайно на его сцене звучали «Любовь к трем апельсинам» и «Война и мир» Сергея Прокофьева, оперы и балеты советских композиторов, не случайно он ставил спектакль в Музыкальном театре имени народных артистов СССР К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко в Москве, не случайно в минуты сомнений и тоски, которые у него бывали, шел он к послу СССР П. А. Абрасимову или к тем советским людям, которых чувствовал самыми близкими.
Во время гастролей «Комише опер» в Стокгольме в 1965 году один из шведских критиков назвал Фельзенштейна «профессором умения вести за собой людей».
Вальтер Фельзенштэйн умер в октябре 1975 года. Он знал, что умирает, и нашел в себе мужество быть режиссером собственных похорон. Просил пронести его тело мимо окна кабинета, где так часто горел свет поздней ночью, не устраивать никаких церемоний, похоронить его на острове, лежащем в Остзее, около монастырской церкви. Тут он нередко бродил, когда чувствовал потребность в одиночестве. Он хотел, чтобы из комнаты в одноэтажном домике, где он прежде работал и отдыхал, теперь была видна его могила.
В этих местах его радовала и гора невдалеке, и огни, а близость могилы матери, за той же железной оградой, как-то отгоняла страх смерти.
Все сделали так, как он хотел.
Фельзенштейна не стало. Не стало Фельзенштейна?
Я снова в опустелом здании «Комише опер». Войду с Унтер ден Линден в служебный подъезд, и вахтер мне не сообщит, как прежде, у себя ли интендант. Поднимусь по мраморной лестнице и в большом окне во двор не увижу его машины, не спрошу его верного секретаря фрейлен Шваб, когда он придет, потому что он в этот свой родной дом теперь уже не придет никогда, никогда…
– Он научил меня за нотами и словами партии ощущать живую жизнь, чувствовать живого человека, людей, таких не похожих друг на друга… – говорит Рудольф Асмус, и мы разбегаемся в разные стороны, чтобы не усиливать горечи друг друга.
Но вечером… опять тянет сюда. Звучит «Кармен» Бизе в постановке Вальтера Фельзенштейна, и (случайно или не случайно – не знаю) рядом со мной в ложе оказывается Иоахим Херц – новый интендант «Комише опер», который записывает что-то в блокнот по ходу действия. Заметила: нового интенданта в театре побаиваются, а у нас с ним возникает дружеский разговор, простой и непринужденный. В антракте он зовет меня в свой кабинет. Иду неохотно. Неужели в тот же кабинет?! Нет, он взял себе маленькую комнату со столом и несколькими стульями. Вошедшую девушку он строго предупреждает, чтобы нам подали именно советское шампанское.
Говорить о «Кармен» Фельзенштейна тепло и грустно. В последнем акте что-то подступает к горлу, ни с кем говорить не хочется. Сбегаю вниз по лестнице, надеваю шубу и шапку, долго брожу по темной Унтер ден Линден. Моя встреча с Вальтером Фельзенштейном состоялась, захлестнула меня и сейчас, когда вбирала зримую музыку его «Кармен». Хожу и смотрю в окна его кабинета. Так хочется увидеть там свет…
Наш Лемешев
Диетсестра подошла к нашему столику, спросила, нет ли жалоб и пожеланий. Их не было. Потом посмотрела на меня укоризненно и сказала тихо:
– На вас обижается Сергей Яковлевич Лемешев. Узнал, что вы тут уже несколько дней, а подойти к нему не хотите.
– Мы с Сергеем Яковлевичем незнакомы, а если бы он хотел со мной познакомиться – мог бы и сам подойти, – ответила я и заметила лукавые чертики в прищуренных глазах моего соседа слева, знаменитого океанографа. Ему, верно, показалось, что и «обиженный», и «обиженная» были достойны очного разговора на более глубокой волне.
В санатории спать ложилась рано, в комнате одна, было время поговорить самой с собой. Почему я почти обиделась на слова диетсестры, «поднялась шерстью кверху»? С начала тридцатых годов Москва была восхищена Лемешевым-певцом, Лемешевым-артистом, Лемешевым-красавцем. Им гордились те, кто его учил, кто с ним пел, им восхищались очень многие, а старые и юные «девы» от восторга произносили его фамилию шепотом: Лемешев, Лемешев, Лемешев, а потом переходили на шепот друг другу на ухо, и оставалось одно таинственное ш-ш-ш. Слащавый шум восхищения, когда его так много, действует раздражающе. Поэтому меня и не тянуло знакомиться с Лемешевым. Тут еще «между нами», незнакомыми, встал один случай. Ребята с завода «Электросталь» очень полюбили Центральный детский театр, которым я тогда руководила, и попросили меня приехать на их спектакль «Сережа Стрельцов». Пьеса была сыграна ими живо, с любовью, и я охотно согласилась побыть еще часок-другой в детской комнате клуба. Наша доверительная беседа началась в очень уютной обстановке: эскизы самих ребят для «Сережи Стрельцова» и других постановок, стенгазета с отзывами о виденных спектаклях, портреты многих артистов, вырезанные из газет, но в заботливо сделанных рамках… Не реже, чем два раза в месяц, участникам этого драмкружка давали автобус и возили не только в наш театр, но даже и в Большой. Напротив меня сидела кудрявая девочка лет пятнадцати, и, глядя на нее, я спросила:
– Значит, любите музыку?
Вдруг кудрявая девочка стала похожа на рака, только что вытащенного из кипящей воды, мне показалось, что даже руки у нее покраснели… Кто-то излишне громко засмеялся, а парень с веснушками выпалил:
– Она-то любит, она – лемешанка.
Поднялся шум. Кто-то кричал «как не стыдно», другие – «не имеешь права открывать чужие тайны», но тут вскочил Саша Гудков, которого я только что видела в роли Сережи Стрельцова, установил тишину и заговорил взволнованно:
– Они стали, как помешанные, эти «лемешанки» и «козловитянки». Ссорятся друг
