просвечивают его русые волосы, что для Лемешева в этой роли надо было сделать исключение. А еще казалось, что я была не в театре, а в своем детстве, когда летом мы жили у тети Оли в селе Полешки, – прошлась по ржаному полю, где среди спелых колосьев то и дело мелькают синие глаза васильков.
Только я спорила с Клавой: голос у Лемешева был не как «серебряный ручей», а как река полноводная.
После сцены дуэли я и не досмотрела «Онегина». Наш театр уже был Центральным детским и находился рядом с Большим, и, конечно, нашлось «срочное дело», чтобы испортить мне настроение.
Тогда же, в 1937-м, по радио услышала лемешевскую «Тройку» и мысленно помчалась на ней, ощущая такую любимую в детстве езду в санях, когда скачут перед глазами лошадиные копыта, мечутся вокруг снежинки, оставляя следы мокрых поцелуев на лице… и снова рассердилась на себя: никакой он не душка-тенор, а поющая русская душа, птица-тройка голос его…
В общем, подняла со дна воспоминаний обломки прошлого и поняла, почему поднялась «шерстью кверху» во время разговора с санаторной сестрой.
Но реминисценции мои затянулись. Простите! Хорошо бы как-то, невзначай, сгладить свои колючки…
Заснула. Забыла.
13 июля 1976 года ко мне подошли две отдыхающие пары. Наперебой они объясняли мне, что завтра – день рождения Сергея Яковлевича.
– Простите, мы незнакомы, но, говорят, вы, Наталия Ильинична, очень энергичная…
– Мы вас знаем только по фамилии, но такой случай…
– Он и сейчас то по телевидению, то по радио…
– Все же семьдесят четыре года. Привык к вниманию, как рыба к воде, и вдруг…
Словом, решили купить ему цветы, но где их достанешь?
Они были правы. Это надо было сделать раньше, а теперь… Нетвердыми шагами я направилась к главному садовнику, Казимиру Антоновичу.
Высокий мужчина с черно-белыми волосами, княжеской осанкой, умными карими глазами отрезал сухие ветки в оранжерее и, не выпуская больших ножниц из правой руки, повернул ко мне голову.
– Отдыхающие собрали деньги и просят вас помочь достать красивые цветы.
– Зачем? – спросил он без улыбки.
– Лемешеву на день рождения…
Ножницы зловеще лязгнули. Садовник посмотрел на меня сверху вниз.
– Спрячьте ваши деньги подальше. Я не сапог. Кто такой Лемешев – знаю. С юношеских лет голос его для меня… Куда букет доставить?
Назвала номер своей палаты, и ровно в восемь утра он вручил мне розы, нарциссы, гвоздики – с большим вкусом сделанный им букет.
Я-то проснулась еще раньше, написала поздравление, расписалась сама, попросила расписаться Казимира Антоновича, что он сделал трепетно и даже поблагодарил за это право.
Теперь надо было обежать инициаторов, вернуть им их деньги, выпросить у сестры-хозяйки вазу, успеть все это до начала завтрака. Получилось вовремя. Может быть, и не все его сейчас помнят?! Режиссером можно быть дольше, а голос не вечен, как цветок.
Творог, тертая морковь, капустный шницель и геркулес переключили внимание на себя, сосед по столу рассказал что-то очень интересное научно-географического характера, и, допивая кофе, я хотела уже идти на процедуры, как услышала голос Лемешева прямо над ухом:
– Спасибо вам, Наталия Ильинична. Мне очень дорого ваше внимание, тем более мы и не были знакомы… А это жена моя – Вера Николаевна Кудрявцева, – она моложе меня на двадцать лет.
Я подняла голову и увидела розовое лицо, серебряные волосы, голубую рубашку с открытым воротом, голубые глаза, чудесную улыбку… Лемешев! Кудрявцева. Крепко пожала их руки, сказала, что каждый, кто любит оперу… в общем, пустое.
Но звучание голоса Лемешева, его слова, которые он говорил несколько врастяжку, словно утомленный солнцем славы, его внешний облик поразили меня… молодостью. У него были «глаза и улыбка вне всякого возраста и времени»[66]. Хорошо в семьдесят четыре остаться таким привольным! Природа не забрала у него и волос. Их все еще много, и они напоминают березу, белизну ее мягкой коры…
День рождения Лемешева прошел торжественно. Его любили, ценили, им восхищались. Наши цветы были первыми, но отнюдь не самыми роскошными… К обеду его стол и пол около стола были сплошь заставлены корзинами цветов от радио, телевидения, многочисленных его почитателей…
* * *
В наш санаторий приехал Михаил Иванович Жаров. Весь персонал оживился – его любили, считали «своим» и санитарки, и сестры, и больные. Вечно куда-то устремленный, он моментально сорганизовал встречу наличных здесь артистов в апартаментах Лемешева, прибежал за мной, взял за руку, привел, точно я не пришла бы сама…
У Лемешевых были две роскошные комнаты – спальня и гостиная. Нас встретили очень приветливо. Мы с Михаилом Ивановичем уселись на диване в гостиной, Вера Николаевна и Сергей Яковлевич угощали нас чем-то вкусным.
В этот вечер больше всех говорил Михаил Иванович. Запас его анекдотов, интереснейших фактов из прошлого и настоящего друзей-артистов был неистощим. Но главным для меня было в этот вечер – активное восприятие Лемешева-человека.
Михаил Иванович говорил быстро, громко, с прекрасной дикцией, Сергей Яковлевич слушал добродушно, но не со всем соглашался. Глаза его были прищурены, какая-то знакомая мне по моим родным со стороны матери крестьянам из села Полотки «хитринка» – что-то вроде особого мнения, очень индивидуального, своего, – сопутствовала этому восприятию. Когда ему казалось, что в определении одного из присутствующих что-то хоть чуть-чуть несправедливо, лишено доброты, он восставал, его мягкая, кантиленная речь то и дело подбрасывала крупицы доброты к нашему острословию. Он мечтал сделать спектакль-концерт «Снегурочка», чтобы снова, как в 1931 году, когда впервые выступал на сцене Большого театра, воплотить теперь не только в пении, но и в словах доброту Берендея. Тепло, даже восторженно говорил об Ирине Масленниковой в роли Снегурочки…
Мне вспомнились слова Леонида Леонова, которые я чуть переиначиваю, применяя к Лемешеву:
– Художник не может просто воплощать доброту – он должен предварительно создать ее внутри себя, а для этого требуется наличие, даже присутствие в нем еще чего-то, кроме таланта.
Мы с Лемешевым в тот вечер между собой общались мало, но смотрели друг на друга зорко. А хитринка в его глазах, когда он смотрел на меня, словно естествоиспытатель на бабочку, каких еще не включила его коллекция, все же вырвалась неожиданным всплеском:
– Легковерные мы люди! Мне говорили про вас, что вы резкая, очень властная, избалованная успехами, и я даже не пытался вас узнать, увидел только сейчас… Простить себе не могу. Ведь Большой театр рядом с Центральным детским театром, вы были так близко, а я вас не знал…
Он сказал что-то очень хорошее, но умный, милый Михаил Иванович не захотел дать развиться внезапно возникшей нашей лирике; опять насмешил нас рассказом о том, как в него влюбилась
