передачу как-то ночью, с ходу, одним махом записала: и говорила, и на рояле играла. Теперь, когда на радио какая-то пауза минут на сорок получается – меня туда «вкатывают». Про сегодня я и не знала. Спасибо вам. Очень вы добрый.
Он позвонил и на следующий день, но когда я захотела, как всегда, разделить неожиданно хорошее со своим коллективом, устроить в театре встречу с Сергеем Яковлевичем, он ответил неожиданно грустно:
– Не знаю, смогу ли… В этом месяце в театр к вам вряд ли приду. Хочется очень, а чувствую себя… неважно. А вы… сегодня или завтра, вы к нам с Верой Николаевной могли бы прийти? Настроение какое-то тусклое.
Увы! На две недели вперед время было расписано с девяти утра до двенадцати ночи, а потом… Не свершилось это «потом». Так и не побывала у Лемешевых в Москве.
А он звонил еще, просил достать ему книжку «Новеллы моей жизни» – первую часть. Но у меня осталось только два экземпляра.
– Может, предпоследний экземпляр все-таки вам отдам, – шутила я, – но взамен жду вашу книжку.
– А я ее уже для вас приготовил. С надписью, – ответил Сергей Яковлевич приветливо.
Внутренний голос говорил: «Надо спешить». Но знаю твои слова, Александр Сергеевич, «служенье муз не терпит суеты», хоть и никак не научусь ими пользоваться! Помню, как в «Подмосковье» на вопрос, почему Сергей Яковлевич оставил Оперную студию при консерватории, он как-то по-детски надул губы и сказал:
– Как же можно руководить студией, у которой потолок обваливается?!
Я ответила тихо:
– Можно добиться, чтобы и не обваливался, если очень любишь.
Он посмотрел на меня, как соловей на лошадь, покачал головой и сказал:
– Мне доказывали, что вы именно такая…
Потом говорили о чем-то веселом, а он помалкивал: соловей глядел на ломовую лошадь…
Смотрел ласково, с уважением. Понимал, как надо любить главное, чтобы, подобно Геркулесу и, безусловно, не будучи им, подпирать своей волей многие крыши и потолки…
Зима и весна 1977 года были у меня трудными: ставила спектакли в Венгрии, записывала с большим симфоническим оркестром и дирижером Геннадием Рождественским «Петю и волка» на телевидении, поставила «Мальчика-великана» в Саратовском оперном, надо было съездить в Берлин и Лейпциг, потом в Канаду и США.
Как-то в июне, только что вернувшись из зарубежной поездки, устремилась на открытую генеральную репетицию «Мертвых душ» Гоголя – Родиона Щедрина. Меня посадили в директорскую ложу. Ее первый ряд прямо над оркестром, весь зрительный зал виден так же хорошо, как сцена. Чувствовала себя усталой: у нас сейчас двенадцать дня, а в США и Канаде вечер, скоро ночь… Но хотя в голове был хаос, новая опера Щедрина захватила, врезалась в сознание.
Так хорошо было подремать в антракте в кресле, обитом красным шелком… Но открылся занавес, и я снова стала «пограничником на своем посту», мне все нравилось, я чувствовала юмор и горький, подчас даже мистический драматизм Гоголя, воплощенный в музыке Щедрина, смелой, современной, острой…
Во втором антракте хотела было снова отдохнуть, но вижу: в первом ряду кресел, у оркестрового барьера, Лемешев! Да, да, это он и Вера Николаевна. Вероятно, если бы это было возможно, у меня хватило бы сейчас желания перепрыгнуть через оркестровую яму прямо туда, к нему, в первый ряд.
Домчалась до партера вихрем. При виде меня Сергей Яковлевич широко раскрыл руки, мы обнялись, поцеловались с ним и с Верой Николаевной так, будто стояли около пропасти, но чудом спаслись и вот теперь радуемся встрече, как самой жизни.
И снова мы говорили, говорили, кажется, одновременно.
– Чудесно, правда? – начала я.
– Замечательно. Какая-то новая правда у Щедрина.
– Прекрасный дирижер…
– Талант. Певцов не душит. Его бы в Большой…
– А Борис Александрович? Филигранная работа!
– Захватил! Актеры – молодцы.
– Все трудности перешагнули.
– Левенталь, а?
– Ну об этом что говорить. Только удивляться. А как по-вашему, Сергей Яковлевич, певцы-актеры?
– Ворошило – какое-то чудо, а Владик Пьявко!
– Яркий певец и в роли Ноздрева…
– А Авдеева, Борисова?
– Да, да.
Сколько еще друг другу с того лета не досказали и сейчас…
– Наталия Ильинична! Пятнадцатого июля жду вас в «Подмосковье».
– Вряд ли, Сергей Яковлевич. Я там уже в марте была.
– Нет, я этого не хочу слышать. Прошу вас, скажите «да». – И он улыбнулся. У кого не закружилась бы голова от стой улыбки!
– Постараюсь. (Звенел уже третий звонок…) Но точно не обещаю.
– Если не пятнадцатого, то двадцатого уж непременно. Мы встретимся, знаю, – я уже смущенно целовала только Веру Николаевну, а он добавил, как малыш-каприза надув губки: – Мы же весь этот год вам попусту по телефону звонили. Так до скорого, до ско-ро-го. Хорошо?
* * *
Мне казался он таким молодым в этот день, таким цветущим…
Ему, кажется, я тоже казалась хорошей.
Бенгальский огонь мой вспыхнул тогда на мгновения.
Вечером была вызвана «скорая помощь». Надорвала сердце. Дальше – больница, дней двадцать молчать, лежа только на спине, слушаться врачей. Может, еще вытянут?!
Двенадцатого июля на консилиуме сказали, что, когда стану ходить, отправят «на реабилитацию» в санаторий… «Подмосковье»!
После лежания без всяких мыслей мелькнуло: «Это по его воле».
Спросила:
– А когда это будет?
– Числа пятнадцатого.
Нечто похожее на последний акт «Мертвых душ»: что-то пропадает, потом из-под земли появляется. Сплю плохо. Нервы после тяжкой болезни – как обнаженные электрические провода.
В ночь с четырнадцатое на пятнадцатое вдруг прорезала мысль:
«А где сейчас Лемешев? У него же семидесятипятилетие! Верно, уже в «Подмосковье».
Пятнадцатого позволили выйти в коридор. Давно я газет и журналов не читала. Купила «Правду» и «Огонек» № 28. Полистала, и точно: на двенадцатой странице – Сергей Яковлевич в светло-сером костюме, знакомой, верно, голубой, рубашке среди полевых цветов на фоне берез. Смотрел мне прямо в глаза, немного грустный. Я хотела узко вырезать эту страницу и, когда приеду в «Подмосковье», сказать ему: «Здравствуйте! Я, кажется, тоже стала лемешанкой. Вырезки из газет, ваши фотографии собираю». Он, конечно, улыбнется.
Вдруг услышала в коридоре голос медсестры:
– Зачем в двести двадцать девятую палату «Огонек» дали, совсем не нужно ей сейчас это читать.
Против фотографии я вдруг увидела фразу:
«Таковы были последние слова, сказанные Сергеем Яковлевичем в этом последнем интервью…» Что? Не может быть! Он сегодня уже не справляет день рождения и никого не ждет?
Тогда, на «Мертвых душах», он был гораздо ближе к смерти, чем я…
Неважно, что было дальше.
Врачи на консилиуме отменили мою поездку в санаторий «Подмосковье», решили, когда окрепну, послать в загородную больницу.
Но двадцатого мы с Сергеем Яковлевичем встретились, как он и сказал: с обложки журнала «Радио и телевидение» с хитринкой в глазах он улыбался, а в том же номере журнала через три страницы улыбалась я. А статья
