называлась «Знаем, тебя звать тетя Наташа…».
Июль подходит к концу, но какое-то наваждение: неотрывно думаю о человеке, которого так мало знала.
Взяла в библиотеке его книжку. Подряд читать еще не могу, но какие-то фразы, как блуждающие огоньки, вызывают желание продолжить наши споры, радоваться, когда увидишь, как улыбается он, как все улыбаются ему – певцу, артисту, человеку, чаровнику.
Многие фото в ролях, опубликованные в книжке, мне не нравятся. Самое трудное пройти не воду, даже не огонь, а медные трубы славы. Сколько бездейственных «сладких» фото в этой хорошей книге! И даже лучше, что я встретила его уже понявшим, что дары природы надо беречь мудро, не расплескивать их, не верить «поклушкам», как называл своих поклонниц Всеволод Аксенов. Не знаю! С головой белой, как вершина Эльбруса, в семьдесят четыре года Лемешев задел все струны чего-то спрятанного глубоко…
Да, вспомнила еще важное! Не во всех ролях он подчеркнул гримом свою красоту.
Помню общественный просмотр оперы Дмитрия Кабалевского «Никита Вершинин». Мы с Григорием Рошалем сидели рядом, волновались, как школьники. Нам опера очень нравилась, а реакция в зале была недостаточно горячей. Особенно восхитил меня китаец Син Бин-у, который приходит к сибирским партизанам, после того как японцы сожгли его фанзу, погубили всю семью.
В пьесе «Бронепоезд 14–69» Всеволода Иванова, поставленной Художественным театром, эту роль играл Миша Кедров, мой старший соученик по Грибоедовской театральной студии, и как играл!
Когда вышел в этой роли Лемешев, почти никто его и не узнал, я тоже не узнала, даже когда запел; самый большой, подлинно большой успех был у него и у Г. Нэлеппа. Мысль о том, что есть за что поклониться Лемешеву – актеру, а не только изумительному певцу, возникла у меня сразу же еще тогда.
1955-й был еще очень трудный для меня, и, если бы Дмитрий Борисович Кабалевский не вытащил меня в тот день на эту оперу – так бы никогда и не смогла увидеть ее. И прав Сергей Яковлевич, когда в своей книге желает, чтобы эта опера снова появилась на сцене Большого театра.
А насчет «Средь шумного бала» я все-таки с вами, Сергей Яковлевич, спорю: трудно разобраться в себе, в возникновении чего-то теплого и нежданно важного – особенно трудно.
Я даже не знала, когда он умер, когда его хоронили, не смогла возложить на его могилу огромный венок, венок из васильков, ромашек, незабудок и листьев березы, и как больно об этом думать…
Не договорили мы с ним об опере, о русской природе, не договорили и уже не договорим.
Нет такого венка, нет таких слов, даже и музыки такой, которая могла бы передать его очарование, и неужели его уже нет?!
* * *
Эпилог был странен и страшен. Меня перевезли в загородную больницу. Думали, выздоровела. Но спала я плохо: Гоголь не только с «Мертвыми душами», где была последняя наша встреча, но Гоголь «Вия» и тревога, что меня ждут в «Подмосковье», сплошным туманом заслоняли другие мысли.
Тридцатого июля был ливень, град, гром… Я потеряла сознание. Придя в себя, к ужасу докторов, сказала: «Не надо сердиться на меня; не могла я к вам приехать». А первого августа тряхнуло мозги еще сильнее, и я сказала опять: «Мне самой жалко, что в «Подмосковье» уже не встретимся».
Меня лечили доктора и… Ги де Мопассан. Кстати, Мопассан сказал, что все ласковые слова на свете одинаковы. Они получают вкус тех губ, которые их произносят. А какая поразительная была улыбка у Лемешева!
Еще лечил меня Михаил Зощенко, и он подсказал мне конец этой новеллы:
«Вот, значит, какая получилась «Музыкальная история»!
О Дмитрии Борисовиче Кабалевском
Музыка была неотъемлемой частью моей жизни с самого раннего детства. Тем удивительнее, что уроки пения в гимназии М. Г. Брюхоненко, в которой училась, я прямо-таки не выносила. На этих уроках довольно-таки известный в свое время композитор «долбил» нам вторым пальцем правой руки мелодии обязательных в то время молитв и песен, изредка брал какие-то трезвучия и левой рукой, добившись этим одного: пение было самым ненавистным из всего, чему нас учили в гимназии.
К сожалению, и мои дети не были энтузиастами уроков пения и никогда не пели выученные на них песни. Отношение к этим занятиям в школе зачастую не слишком уважительное; хороших учителей почти нет, да и сами руководители учебных заведений словно по необходимости ставят в недельное расписание «час пения», не особенно веря, что это приносит пользу общему развитию учащихся.
И вот случилось почти чудо. Прославленный Дмитрий Кабалевский, автор опер, симфоний, ораторий, лауреат Ленинской и Государственных премий, решил стать учителем пения в обычной московской средней школе. Он доказал, как важно именно на этих занятиях заинтересовать детей музыкой наряду со всеми важнейшими знаниями, которые дети получают в школе, бороться за внедрение всеобщей музыкальной культуры. Да, всеобщей. Не так важно, кем станет потом школьник: рабочим, космонавтом, инженером, художником – музыкальное развитие должно стать составной частью коммунистического воспитания подрастающего поколения.
Занятия в школе вести нелегко. Дмитрий Борисович уже немолод, но, когда он общается с детьми, которых давно и навечно полюбил, поражают его жизнерадостность, увлеченность, юношеский задор. Он никогда не поучает ребят, а вдохновенно делится с ними тем, что горячо любит, получая и сам от этого радость.
А как заразительна такая радость! Он и сейчас сохранил искренность, горячность, отзывчивость к людям – черты, которые так подкупали в нем, когда мы еще имели право называть его Димой, говорить о нем «юноша Кабалевский».
Познакомились мы с ним больше пятидесяти лет назад в Московском театре для детей. У нас заболел пианист, и наш заведующий музыкальной частью Леонид Алексеевич Половинкин смущенно заявил мне, что заменил заболевшего студентом консерватории Дмитрием Кабалевским. Я была расстроена. Конечно, было бы хуже, если бы за роялем никого не было, но откуда этот вновь пришедший может знать наш стиль и ритм работы – пойдет сумятица, сорвет мне репетицию.
Но, о чудо! Новый пианист не только не тормозил дело – активно помогал всем нам.
У него какая-то удивительно волевая игра на рояле, своей игрой он держал внимание артистов, заражал их своей собранностью. Молодой пианист играл и не сводил глаз со сцены (кстати, у него удивительно умные и добрые глаза, светящиеся горячим интересом ко всему происходящему).
Конечно, такого концертмейстера ни до ни после него у нас в театре не было. Мы старались беречь, не слишком загружать его, но своим свободным временем он совсем не стремился пользоваться. Он любил сидеть
