красавица, но с усиками над верхней губой, и как он испугался первого поцелуя этой красавицы, и как он панически бежал от нее…
Сергей Яковлевич засмеялся, но эту тему отвел: смодулировал тонко…
– А у моего профессора пения не только усы, борода была. И какая! Холеная, душистая. Войдет – и на весь музыкальный класс благоухание.
– Назарий Григорьевич Райский? – спросила я смеясь.
– Все Наталия Ильинична знает! – снова обрадовался Сергей Яковлевич.
– Конечно, не все, но с Назарием Григорьевичем вместе работали еще в двадцатые годы…
Было уже поздно. Сергей Яковлевич крепко пожал мне руку и сказал:
– А вы нас с Верой Николаевной не забывайте. Хорошо? И ты, Миша.
Через два-три дня встретила я Лемешевых на скамеечке в густом парке.
Сосны, дубы кругом. Я очень люблю Подмосковье. Смотрели, дышали, молчали, а потом заговорили о самом для нас родном – об опере. Горячо. Иначе и не могли. О взаимоотношениях музыки и слова в музыкальном театре.
Мы оба поклонялись Собинову – величайшему мастеру кантилены, излучавшему очарование звуком голоса, человеку огромной культуры во всем, «такому европейскому Ленскому». Но мне хотелось спросить, как Лемешев нашел какие-то новые, особые краски в этой же роли, пылкость «девственно-чистой» юности.
– Вы же ювелирно несете, ощущаете не только Чайковского, но каждое слово Пушкина; певцы почти никогда не достигают такого тонкого осмысления образа. Какой режиссер делал с вами эту роль?
– Станиславский, – ответил Лемешев. – Первые восемь раз я пел эту партию в его студии.
И как это я забыла?! Слышала ведь об этом.
Я почувствовала радость, что именно Станиславский открыл такого Ленского, и гордость за Лемешева, что он работал с самим Станиславским. Какое-то «но» сейчас у Лемешева все-таки звучало. Искоса на меня поглядывая, Лемешев сказал, что талантливые режиссеры все же деспоты. Я ответила, перефразируя слова Пушкина, что режиссеры – люди, «которых не сужу, затем, что к ним принадлежу».
– Это, может быть, и правильно с вашей стороны. Но певцу воздух нужен, иначе как же петь? А тут репетиции. Любовь к слову – все хорошо, но главное все-таки голос, самое главное – музыка: она больше, чем слово, рождает образ.
– Режиссер и дирижер в опере… должны быть обладателями двух сердец каждый: режиссер органично воспринимать музыку, чувствовать ее своей стихией, дирижер понимать, что за нотами должно быть – зачем, кому поет сейчас на сцене органично ощущаемый им в своей индивидуальности артист-певец.
Мы оба восхищались Константином Сергеевичем и оба считали его гением… театра драматического.
– Конечно, он очень многому научил меня в своей студии, и я по гроб благодарен ему за то чувство ответственности, умение нести мысли словами, жить горестями и печалями того, кого воплощаю на сцене, решать их задачи. Но он слова, «как в Большом театре», считал почти ругательными, а я петь, петь хотел. И сколько в тридцатые годы на сцене Большого театра было оперных певцов, которые влекли меня, были ярким доказательством, что в опере главенствуют музыка, голос, пение.
Я тоже поклонялась и поклоняюсь гению Станиславского, но… не как оперному режиссеру.
В Художественном театре, когда ставили «Гамлета», случилась у Константина Сергеевича ссора с моим отцом. Илья Сац увлекся планами Гордона Крэга, широтой его музыкального дыхания, умением не только увидеть, но и услышать будущего Гамлета. И вдруг композитор получил указание Константина Сергеевича помнить, что музыка лишь средство, что ее надо в театре строго дозировать…
Константин Сергеевич был всесторонне ученый человек, и голос у него был поставлен, и ритмикой с Сергеем Волконским он занимался, и Айседорой Дункан восхищался, но музыка не была его стихией.
Знаменитый дирижер В. И. Сук говорил: «Когда жена расходится с мужем, это – драма. Когда певцы расходятся с оркестром, это – музыкальная драма».
Сергей Яковлевич очень восхищался В. И. Суком, его метким словом, рыцарским отношением к музыке, верностью композиторскому замыслу.
– А знаете, – сказал мне Сергей Яковлевич как-то шепотом, – Станиславского и он побаивался.
– Вы даже и сейчас, в «Подмосковье», на шепот перешли, – засмеялась я.
– Так ведь у Станиславского вот какой авторитет и, ух, упрямый!
О Суке, его метком попадании острым словом в тех, кто недооценивал первенство музыки, много ходило легенд! Рассказывали, что когда после увертюры «Кармен» на первой репетиции в Большом театре с новыми самодовлеюще яркими декорациями Федоровского приоткрыли занавес, Сук зажмурился и закричал:
– Закройте занавес. Эта декорация заглушает музыку.
Да, ее крепко любить надо. Ощущать. Тонко и, главное, глубоко понимать.
Сергей Яковлевич задумался и добавил:
– Если певец не чувствует музыку как свою стихию, какие подтексты певцу ни давай, все равно ничего не получится.
– Жаль еще, – сказала я, – что за Константином Сергеевичем в оперу потянулись чуждые ей люди: сестра его, особенно брат. Талант по родству не передается. Алексеев Владимир Сергеевич ведь никаким режиссером и не был. Брат гения – еще не профессия.
И вдруг Сергей Яковлевич встал со скамейки, положил руки в карманы курточки, сказал озорно и громко:
– Так вот когда еще вы родственников опасаться начали…
Я чуть не упала со скамейки. И как это я забыла! У меня же совсем недавно был с Лемешевым серьезный конфликт. Вот ужас!
Немногим больше года назад высокоавторитетные знакомые упорно просили меня взять в Детский музыкальный театр дочку Лемешева и Ирины Масленниковой. Мы принимали певцов только по конкурсу, в определенные сроки, и наличие знаменитых родителей вовсе не казалось мне поводом для нарушения наших справедливых правил. Все же я поручила прослушать эту молодую артистку нашему дирижеру, который сказал, что голос у нее небольшой, артисток такого плана у нас вполне хватает, а свободных вакансий нет.
В общем, Лемешев мог бы на меня и рассердиться.
– Вы, кажется, прямо так и сказали: «Не люблю я детей великих родителей, о которых столько звонят».
– Да, я это сказала, – ответила я. – Театр у нас небольшой, штатных единиц мало. Нагрузка у певцов значительная. Боялась, что пойдут звонки; то она больна, то устала, то роль мала. Боюсь я подопечных. Кроме того, ведь создав значительное, природа в последующих поколениях нередко и отдыхает…
– Маша у меня скромная, хорошая, – прервал меня Лемешев задумчиво, – жаль только, что вы сами ее не прослушали. Вы бы в ней, может быть, кое-что ценное и подметили.
Помню, как мы с Масленниковой… Наши актерские индивидуальности очень подходили друг к другу, тембр голоса ее и мой в дуэтах гармонично сочетались… Так вот, когда вечером у нас спектакль был, мы с утра уже думали о той жизни, которой заживем на сцене вечером, и мало говорили. А Маша спрашивала:
– Папа, почему ты со мной не разговариваешь? Заболел?
– Да.
– А мама тоже больная?
