Читаем без скачивания Бюро волшебных случайностей - Татьяна Рябинина

Господин Добролобов долбил одни и те же вопросы в разных сочетаниях, демонстрируя изрядное знание законов комбинаторики. Но мои ответы его вряд ли интересовали, потому что, спрашивая, он исходил из какой-то готовой схемы, в которую все, мною рассказанное, никак не вписывалось. Он элементарно не верил ни одному моему слову. Впрочем, немудрено. Я бы тоже не поверила.

На исходе часа я уставилась на Добролобова гипнотизерским взглядом и заявила, что не скажу больше ни слова без адвоката. Потому что имею право. Что-что, а вот это я знала твердо. От Антона, разумеется.

- Будет тебе белка, будет и свисток, - сардонически усмехнулся он. - Чуть позже.

- Нет, сейчас! - настаивала я.

- Милочка, вы можете позвонить не какому-нибудь адвокату, а только тому, кто уже вас обслуживает. Есть у вас такой? Если нет, то придется подождать. Либо родственники найдут, либо мы вам дадим.

- Адвокат у меня есть. Можно? - я потянулась было к трубке, но Добролобов, гадко усмехаясь, меня остановил.

- Минуточку, - он сам снял трубку и вопросительно поднял подбородок. - Ну, говорите номер.

Я продиктовала номер Антона Ракитского. Из трубки доносились длинные тупые гудки. Наконец щелкнуло. Добролобов коротко проинформировал, что Елизавета Андреевна Журавлева задержана по подозрению в убийстве и находится там-то и там-то. После чего появился мордатый милицейский чин (какой именно, я не разглядела) и увел меня в камеру…

Если чувство времени меня не подвело, было уже около половины одиннадцатого. Мне оставалось только ждать. Соседки мирно посапывали.

Вдруг чья-то рука скользнула по моей щеке и ниже. Дернувшись от отвращения, я с силой ударила кулаком, угодив в мягкий, противно податливый живот. Коротко вскрикнув, Даша свалилась вниз.

- Да я тя, сука!.. - заорала она, вскакивая, но тут раздался спокойный, прозрачно-ледяной голос Ольги Матвеевны:

- Заткнись, лярва! Вон туда! - сев на нарах, она показала острым сухоньким пальчиком с безупречным маникюром на место рядом с парашей.

К моему удивлению, Даша, злобно всхрапнув, отправилась по указанному адресу.

                   - Я миленка удержу –

                     Крепко к койке привяжу.

                     Ведь не зря же санитаркой

                     В психбольнице я служу, -

усмехнувшись, пропела Лида.

- А ты молодец, деточка! - повернулась Ольга Матвеевна ко мне. - Так и надо. Никому не давай спуску. Слышала, наверно, золотое правило? Не верь, не бойся, не проси. Запомни, пригодится.

Это где пригодится, на зоне? Вот спасибо-то! Впрочем, все это вполне работает и на воле. Тем более, похоже на то, что скоро воля станет просто филиалом зоны.

Я снова свернулась колобком, все еще гадливо вздрагивая. Если судить по телевизионной рекламе и прочему шоу-бизнесу, сексменьшинства скоро превратятся в большинства и быть человеком с нормальной ориентацией станет просто неприличным. Но я к подобным фокусам всегда относилась резко отрицательно. Тем не менее долго переживать по поводу противоестественных наклонностей соседки по камере не было ни сил, ни желания.

Чтобы отогнать непрошеные мысли, - а они снова и снова возвращали меня на 6-ю линию - я попыталась убежать назад, в детство и юность, где все было ясно и безоблачно. Или почти безоблачно.

2.

Родилась я в Ленинграде, в 1968 году, в ночь на старый Новый год. Дело было в Московском парке Победы, месте глухом и страшноватом. Не подумайте, что мама родила меня под кустом или на скамейке. Просто роддом стоял на окраине парка, и молодые мамы каждую ночь могли слышать жуткие крики и пронзительный визг. Когда моя матушка пришла в себя после двадцатичасовой пытки, которую я обеспечила ей своим появлением на свет, на дереве напротив окна висел вверх ногами голый мужик. Мертвый.

- Ой, не к добру это, девка, - утешила старенькая санитарка.

От такой радости молоко у мамы пропало, не успев еще и появиться, и я уже с первых своих дней оказалась обречена на суррогаты.

Назвали меня Лизой - в честь какой-то добродетельной родственницы. Сколько себя помню, я была этим подарком страшно недовольна. Благо бы еще звали полным именем: Елизавета. Это все-таки звучит парадно и по-императорски. Но куда там! Лизонька, Лизочек... Это мы песенку такую пели в детском садике: «Мой Лизочек так уж мал, так уж мал, что из крыльев комаришки сделал две себе манишки - и на бал». Тем более что ростом меня Бог тоже обидел - в любом строю я топталась в хвосте.

Зато, словно в насмешку, мне досталась воистину ангельская внешность: светлые вьющиеся волосы, которые мама ни за что не разрешала подстричь аж до окончания школы, большие голубые глаза в длиннющих ресницах, пухлые щечки с ямочками и губки сердечком. Кто бы, может, и радовался, но мне это доставляло сплошные неприятности. Взрослые ворковали: «Ах, какая куколка, какой ангелочек!». Мальчишки дергали за косы и забрасывали снежками. Девчонки завидовали и строили козни. Учителя чуть что трубили на все голоса: «Журавлева, думаешь, если красивая, значит, все можно?». Кроме того, ко мне перманентно приставали всевозможные извращенцы, вследствие чего годам к пятнадцати у меня организовался натуральный психоз: в каждом встречном мужчине я видела маньяка и психопата.

Короче, у меня не было ни молодого человека, поскольку одноклассники мне были неинтересны, а тех, кто постарше, я элементарно боялась, ни подруг, разве что несколько не особо близких приятельниц.

В целом же мое детство можно считать вполне стандартным и благополучным - с пионерским лагерем, музыкальной школой, поездками к бабушке в Днепропетровск, днями рождения, дискотеками и прочей мурой, входящей в этот набор. Жили мы в приличной, по тем меркам, трехкомнатной квартире. Папа мой играл на скрипке в театральном оркестре, мама преподавала немецкий язык в Горном институте. Училась я очень даже неплохо, но не потому что это было мне интересно, а исключительно из раздутого самолюбия. Неписаный закон: раз красивая - значит, дура. И я стремилась стать тем исключением, которое хоть и подтверждает правило, но все равно является из него исключением.

Получив аттестат всего с одной «четверкой» по физкультуре (которую ненавидела исключительно по причине необходимости стоять в конце строя), я крепко задумалась: куда пойти, куда податься? Наклонностей не было абсолютно никаких. Такие, как я, обычно идут в педвуз, но одна мысль о том, что придется сеять разумное, доброе, вечное в вечнозеленые головы малолетних идиотов, приводила в дрожь.

Филфак? Но моя «пятерка» по английскому была с немалым изъяном - просто на фоне совершенно отсталых одноклассников я казалась учительнице белым лебедем. И я сделала шаг, который говорил об отсутствии каких-либо мыслей о будущем. А именно - поступила в университет на мало популярное и бесперспективное отделение классической филологии.

Гомер, Катулл, Тацит... Короче, Кирие, элейсон!1 Длиннющий узкий коридор, в конце которого притаилась наша кафедра. Суровые пожилые дамы-преподавательницы. Крохотные аудитории в той части факультета, которая издревле называется «школой», не менее древние столы, украшенные замечательной наскальной живописью - она так скрашивала скучные лекции. Тесный буфет с неизменными сосисками - в Татьянин день там стыдливо продавали пиво.

Личная жизнь по-прежнему не складывалась. В нашей группе было всего два мальчика. Но один из них был безнадежно женат, а другой думал только о генеалогии греческих богов и героев. Конечно, случалось такое, что кто-то пытался со мной познакомиться, но ничем знаменательным это не кончалось. И только на третьем курсе со мной приключился совершенно безумный роман. Дело шло к свадьбе, но... Нет, не буду об этом. О драконах - ни слова! Я долго не могла прийти в себя. Конечно, были после этого мужчины, не без того, но ни одного из них я особо всерьез не воспринимала.

Университет был окончен с «красным» дипломом (неизменное «хорошо» по физкультуре - не в счет). Все ждали, что я прямой наводкой пойду в аспирантуру, но меня уже тошнило от пыли веков. Терять еще несколько лет и массу нервов, чтобы все равно остаться без работы? Никому-то мы, «классики», были не нужны. Кафедра укомплектована под завязку, так что все мы шли по распределению в школы - преподавать в меру возможностей иностранный язык. Я же выклянчила свободный диплом - без распределения. И тут же об этом пожалела. Как говорится, вышел на палубу, а палубы нет.

Кем  только мне не пришлось работать за последующие восемь лет - вспомнить страшно. Секретарем-машинисткой, корректором в заводской газете, продавцом парфюмерии, экскурсоводом. Поступали и более «заманчивые» предложения, но я отшатывалась от них, как от чумы. В 98-ом пришлось совсем кисло. На бирже труда сначала предлагали что-то совершенно смехотворное, потом, когда я отказалась переучиваться на повара или маляра, и вовсе перестали предлагать. А потом и пособие платить перестали. Папа умер за несколько лет до того, мама получала крохотную пенсию и подрабатывала переводами технической литературы.