перед очарованием его всклокоченной черной шубки, крохотных запавших глазниц, перед его ненасытностью во всем — в еде, ласках, играх? Да, он обожал играть, как любой нормальный котенок, несмотря на свою слепоту. Короче говоря, он был невероятным симпатягой… пожалуй, по любым меркам, если бы не один недостаток, который больше всего беспокоил людей, — его внешний вид.
Наконец одна молодая женщина, владелица двух собственных кошек, которых она лечила в моей клинике, пообещала приехать и взглянуть на найденыша. Но когда я вручила черный мохнатый комочек предполагаемой хозяйке, то почувствовала некоторую тревогу. Вдруг она станет смотреть на него с отвращением, как другие, и не решится взять на себя ответственность за такое странное, искалеченное существо?
Вопреки моим опасениям, она что-то зашептала ему. Взяла его на руки. И он замурлыкал. К моему великому удивлению и облегчению, она сказала: «Я его забираю», — за что я была ей бесконечно признательна.
Гомер был первым «безнадежным» пациентом в моей тогда еще короткой практике. Хотя с тех пор таких пациентов заметно прибавилось, тот первый опыт оказался весьма плодотворным и положил начало целой череде подобных сложных случаев.
«Правила счастья кота Гомера», без сомнения, будут по-разному восприняты разными людьми. Но для меня Гомер всегда будет очень личным напоминанием о том, что можно совершить с помощью достижений ветеринарии и всепобеждающего идеализма юности. Он будет всегда напоминать мне о том, что нет ничего невозможного, если есть взаимопонимание и взаимодействие между ветеринаром, любящим хозяином и пациентом с бойцовским характером.
История Гомера — это история, призванная стать уроком для всех нас.
Патрисия Кули, доктор ветеринарии
Dolittler.com
Майами, Флорида
Пролог. Кот, который жил
[2]
Муза, скажи мне о том многоопытном муже, что долго скитался…
ГОМЕР. Одиссея
Каждый раз, когда в конце дня я возвращаюсь домой, происходит одно и то же.
«Дзынь!» работающего лифта — для чуткого уха это первый и несомненный признак моего скорого появления. Вставив ключ в дверной замок, я уже сама слышу, как с другой стороны дверь подпирают мягкие лапки. Как-то я поймала себя на том, что открываю любые двери как можно осторожнее, чтобы случайно не толкнуть пушистое живое существо, прильнувшее к ним изнутри. Чуть проехавшись по полу, лапы отталкиваются от двери. Они сразу находят мою ногу и тут же начинают подъем к вершине, как будто это не я, а ствол дерева, на которое во что бы то ни стало должен вскарабкаться черный мурлыкающий комочек.
Чтобы обошлось без царапин и чулки не пострадали, надо скорее присесть на корточки. Кое у кого острые коготки, и, если их пустят в ход, запомнится это надолго. Так что зевать тут не приходится. В таком вот положении я нежно говорю: «И тебе привет, мишка Гомер!» (Прозвище «мишка» пристало к нему еще в детстве. Уж очень он походил на североамериканского гризли — и глянцевитым блеском, и пушистостью.) Для Гомера это сигнал забраться повыше, ко мне на колени. Положив лапки на мои плечи, он с тихим урчанием трется своим носом о мой нос. В этом звуке прорывается не то всхлип, не то взвизг — эдакое отрывистое «мяу». Легко обознаться и принять его за неуверенный лай месячных щенков. «Ну-ну, приятель», — говорю я, почесывая кота за ухом, что приводит его в совершеннейший восторг. Он оставляет мой нос в покое, тычется мордочкой в лоб, прижимается к щеке и снова упирается в меня лбом.
Не очень-то приятно, а то и больно сидеть на корточках, если ты на высоких каблуках. А отказаться от них я никак не могу: рост у меня полтора метра с кепкой, так что приходится как-то с этим бороться. Поэтому я медленно опускаю Гомера на пол и наконец вхожу в нашу с Лоуренсом квартиру (Лоуренс — это мой муж). Ключи, пальто, сумка — все немедленно отправляется в шкаф. Когда у тебя дома три кошки, ты моментально учишься прятать все вещи, предназначенные на выход. Иначе будешь долго и безуспешно обирать с них шерсть. Теперь, не снижая темпа, нужно нырнуть во что-нибудь этакое, чего никому нельзя показывать. За этим я и направляюсь в спальню. Следом движется черный ком, неуловимая тень. Забег с мебельными препятствиями. Он запросто скользит по полировке: с пола на стул, оттуда — на обеденный стол, со стола — снова на пол, словно неуемный Q*bert из компьютерной игры. Не успеваю я пройти и половину пути, как эта тень меня обгоняет. В коридоре, едва приземлившись на крышку раздвижного стола, Гомер с безрассудной отвагой сигает по диагонали на третью полку книжного шкафа. Там он на мгновение замирает в крайне неустойчивом положении, ждет, пока я пройду, и вновь приземляется на пол. Хитрый маневр, чтобы обойти меня на повороте и первым ворваться в нужную дверь. Правда, он с разгона въезжает в бок другой кошки. Зато потом точно вписывается в левый поворот и первым пересекает финишную черту в конце Г-образного коридора. Естественно, и на кровать он прыгает первым. Какое-то время Гомер мается в ожидании, пока я не плюхаюсь рядом и не скидываю туфли. Тут-то он вновь забирается ко мне на колени, чтобы потереться носами и поурчать о своем.
Церемония приветствия не меняется день ото дня. Разнообразие в нее вносит только инспекция жилища после того, как я переоденусь в домашнее. Дело в том, что Гомер ну никак не может сидеть без дела. У него множество самых разносторонних увлечений, да и фантазией он не обделен. Попробуй угадать, какому из своих проектов он посвятит себя завтра. Лично мне эта задача не по силам.
На одной неделе мне казалось, что он решил установить рекорд по количеству предметов, сметенных с кофейного столика за день. Мы с Лоуренсом оба люди пишущие, и в доме, понятное дело, накапливаются как средства производства, так и продукты нашего труда: ручки, блокноты, отрывные листочки, случайные клочки бумаги (если вдруг осенит гениальная мысль). Все это до поры до времени мирно покоилось, то есть скрывалось от глаз, среди кипы ненужных журналов, карманных изданий в бумажных обложках, початых упаковок с салфетками, корешков квитанций, использованных билетиков, солнечных
