семьдесят три. Ей через неделю будет сорок. Когда его не станет, она будет чувствовать себя неизмеримо старше.
Элис знала некоторых медсестер с пятого этажа и нескольких с седьмого – Эсмеральду, ее отца тоже звали Леонард; Иффи, которая сочла забавным замечание Леонарда о том, что больничный обед часто включает яблоки в трех видах: сок, повидло и собственно яблоко; санитара Джорджа, который ловчее всех его поднимал. Когда она замечала тех, кто ухаживал за отцом на более ранних стадиях, ей казалось, что она вспоминает кого-то из прошлой жизни. Неизменными сотрудниками были трое мужчин за стойкой регистрации, они всегда были приветливы и помнили имена таких, как Элис, приходивших снова и снова, потому что понимали, как много это значит. Ими заведовал Лондон, чернокожий мужчина средних лет с щербинкой в зубах и слоновьей памятью. Он помнил все: ее имя, имя ее отца, чем он занимался. Его работа обманчиво казалась простой – она состояла не только в том, чтобы улыбаться людям со связками воздушных шариков, пришедшим поприветствовать новорожденных детей. Нет, такие посетители, как Элис, все приходили, приходили и приходили, до тех пор пока у них не пропадала причина здесь появляться, а вместо нее оставался лишь длинный список номеров, по которым нужно позвонить, и вещей, которые нужно сделать или организовать.
Элис достала из сумки телефон, чтобы проверить время. Время для посещений почти закончилось.
– Пап, – позвала она.
Отец не пошевелился, но его веки дрогнули. Она встала и положила ладонь ему на руку. Она была тонкая и вся в синяках – ему разжижали кровь, чтобы не случился инсульт, а это значило, что каждый раз, когда врачи и медсестры втыкали в него очередную иголку, на месте укола расцветал небольшой синяк. Его глаза так и остались закрытыми. Время от времени одно веко приподнималось, и Элис наблюдала, как он обшаривает взглядом комнату, ни на чем не фокусируясь и не видя ее. По крайней мере, ей так казалось. Когда ей удавалось дозвониться матери, Серена твердила, что последним из чувств уходит слух, поэтому Элис постоянно с ним разговаривала, хоть и не знала, доходят ли ее слова. По крайней мере, сама она их слышала. Еще Серена говорила, что Леонарду нужно отпустить свое эго и что, пока он этого не сделает, он будет прикован к своему бренному телу, и что с этим могут помочь кристаллы. Элис не могла слушать все, что говорила ее мать.
– Я приду во вторник. Люблю тебя. – Она сжала его руку. Элис уже освоилась с подобными проявлениями нежности. Она никогда не говорила отцу, что любит его, пока он не угодил в больницу. Ну, может, раз, в старшей школе, когда давила на жалость во время скандала из-за того, что она пришла домой позже, чем должна была. Но тогда они бросались этими словами туда-сюда через закрытую дверь ее комнаты. Теперь же, приходя к нему, она говорила это каждый раз и следила за реакцией. Одно из устройств позади него пикнуло в ответ. Дежурная медсестра с дредами, заправленными под шапочку с изображением Снупи, кивнула Элис на выходе. «Ладно», – пробормотала Элис. В такие моменты ее не покидало чувство, что она как будто сбрасывает его звонок или переключает канал.
Глава 2
Выйдя из больницы, Элис всегда писала матери: «Папа норм. Без изменений, это же неплохо?» Серена присылала в ответ красное сердце и радугу, обозначив, что она прочитала слова и что ей нечего добавить. И никаких дополнительных вопросов. Казалось, так нечестно – снять с себя всю ответственность, просто потому что вы больше не состоите в браке, хотя развод, разумеется, именно это и предполагает. Они ведь разведены уже намного дольше, чем были женаты, – почти в три раза, подумала Элис, произведя в голове вычисления. Ей было шесть, когда на ее мать снизошло озарение и она сообщила им, что у нее случилась самоактуализация разума или даже что ей явилась сама Гея – она не знала точно, что именно, но зато знала наверняка, что она должна уйти в пустыню и присоединиться к исцеляющей общине под руководством некоего Деметриоса. Судья рассказал им, как редко отцы получают полную опеку над детьми, но в данном случае ему было нечего возразить. Серена проявляла заботу, когда объявлялась, но Элис никогда не мечтала, чтобы ее родители остались вместе. Если бы Леонард женился второй раз, сейчас кто-то еще держал бы его за руку и задавал медсестрам вопросы, но он не женился, поэтому с ним была только Элис. В подобной ситуации очень кстати пришлась бы полигамия или прорва братьев и сестер, но у Леонарда была только одна жена и только одна дочь, и это была Элис. Она спустилась в подземку и, когда приехал поезд, даже не попыталась достать книгу и прикинуться, что читает, а просто заснула, прислонившись лбом к грязному поцарапанному окну.
Глава 3
Элис и Мэтт не стали съезжаться, потому что наличие двух квартир всегда казалось им этакой хитрой уловкой, по-настоящему революционным подходом к постоянным отношениям, если, конечно, он был по карману. Она жила одна со времен учебы в колледже и совсем не стремилась к отношениям, в которых ей пришлось бы каждый божий день делить кухню, туалет и все остальное с другим взрослым человеком. Однажды в колонке «Современная любовь» она прочла историю о паре, у которой было две квартиры в одном здании, и это показалось ей настоящей сказкой. Элис заехала в свою студию в двадцать пять, когда только-только окончила школу искусств, дохромав до выпуска с такой черепашьей скоростью, на какую только была способна. Это была полуподвальная квартирка в старом кирпичном доме на Чивер-плейс, крошечной улочке в Коббл-Хилле, где круглосуточно слышен рев скоростной дороги Бруклин – Квинс, который по ночам убаюкивал Элис не хуже шума океана. А поскольку она жила там уже очень долго, за аренду платила меньше, чем ее двадцатипятилетние знакомые, живущие в Бушвике.
Мэтт, что само по себе невероятно, жил на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, где Элис выросла и теперь работала. Когда во время первого свидания он рассказал ей, где живет, она решила, что он шутит. Сама мысль, что ее ровесник – если точнее, Мэтт был на пять лет младше, – может позволить себе жить на Манхэттене, казалась неправдоподобной, хотя Элис давно усвоила, что место, где человек может позволить себе жить, зачастую вообще не соотносится с его зарплатой, особенно если речь идет о Манхэттене.
