Ибо однажды получилось так, что самые удобные места, пригодные для наблюдения над жизнью с птичьего полета, были заняты фашистскими бомбардировщиками. «Над схваткой» тоже шел бой.
Сначала была Испания. Гордые и бессмертные месяцы защиты Республики. Время Интербригад. Мужество и трагедия Мадрида. Слова «лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» — звучали, как стихи. И это никого не удивляло. Потому что все великие лозунги звучат, как стихи. И — как клятва…
Большая война вновь покатилась по Европе. Страшная, всепоглощающая война. Вторая мировая. Горели города и книги. Гибли люди. Тысячи, миллионы людей.
Фашизм, развязавший эту войну, пытался перекроить не только политическую карту мира. Он хотел уничтожить и мировую культуру. Истребить даже память о ней.
В эти страшные для всего человечества дни — казалось бы, узкотеоретическая — проповедь «ухода от действительности» и «невмешательства в мирскую суету» граничила с преступлением, объективно служила врагу.
И тогда старое слово «Сопротивление», будто родившись заново, наполнилось особым героическим смыслом.
Сопротивление! А ведь уже почти вся Западная Европа оккупирована фашистами.
Сопротивление! А в тюрьмы и концентрационные лагеря брошены десятки миллионов людей. И круглосуточно дымят трубы крематориев Освенцима, Майданека и других фабрик смерти.
Сопротивление! Летят под откос гитлеровские эшелоны. С фашистами сражаются все — от мала до велика. Кажется, что — как в старых народных сказках и легендах — даже природа не хочет, не может оставаться в стороне от этой борьбы.
И льется с неба мрак.Ведь было бы изменойСтруить лазурь над Сеной,Когда в Париже враг…
Это стихотворение французского поэта Жюля Сюпервьеля.
Поэзия Сопротивления! Она возникла в пламени войны и прошла по огненным дорогам Европы от начала до конца. Она создавалась на разных языках, но на любом языке — воевала! Воевала честно и вдохновенно. Не щадила себя. И недаром ее страницы окрашены кровью поэтов, павших с оружием в руках.
Поэзия Сопротивления победила.
Победила потому, что была частью сражающегося народа и выражала самые сокровенные, самые истинные чаянья этого народа.
Но и после разгрома фашизма забот у поэзии не убавилось. Книга дает возможность вникнуть в эти заботы, вглядеться в будни и праздники европейской поэзии.
Судя по антологии, эта поэзия не желает сдавать завоеванных позиций. Она остается многозвучной и многокрасочной.
Стоит отметить еще и высочайшее формальное мастерство многих поэтов. Я имею в виду не холодный формализм, а блестящее, порою даже изощренное владение стихотворной техникой. Доведение ее до таких высот, когда сама техника стихосложения абсолютно незаметна. И ты не можешь понять, как сделаны стихи, не знаешь, почему они па тебя действуют. А уж в том, что стихи действуют на читателя, в том, что оии волнуют по-настоящему, вы сможете убедиться сами…
Поэтический язык XX века перестал быть салонным. Поэзия вышла на улицу. Причем не на ту — единственную, центральную улицу города, где стоят холодные дворцы и надменные особняки.
Поэзия ушла на окраины. Она восприняла язык рабочих и студентов, моряков и крестьян. Вобрала в себя говор заводов и рынков, причалов и дешевых закусочных. Она переварила все мыслимые и немыслимые сленги, обучилась бесконечной скороговорке торопящегося века и категорической краткости его рекламы.
Все это она перевела на свой язык — язык поэзии. И стала сочнее, резче, иногда — грубее, но всегда — отчетливее, выразительнее.
Так что если теперь поэзия и появляется на центральной улице города, то только в рядах демонстрантов…
Невероятно расширилась и тематика стихов. Здесь — и продолжение «вечных» тем, и возникновение новых. Тихий лирический шепот и открытый, почти баррикадный крпк. Доверчивая утренняя улыбка ребенка и философская грусть уходящего дня.
При всем этом — постоянное осмысление жизни, ее проблем, ее надежд, разочарований и новых надежд.
Жизнь нам дается даром.Как не ценить даровщины?Даром — небо и тучи,Даром — холмы и лощины.Дождь и распутица — даром,Даром — дымки выхлопные,Даром — узоры лепныеНад входами в кинотеатрыИ вывески над тротуаром.Вот брынза и хлеб — за денежки;Даром — вода натощак.Свобода — ценой головы.Рабство — бесплатно, за так.Жизнь нам дается даром.
Кажется, что этим стихотворением турецкий поэт Орхан Вели вместе со своими коллегами из других стран участвует в продолжающейся дискуссии о том, какой должна быть поэзия: ангажированной или не ангажированной?
Иными словами: должна ли быть поэзия активной, наступательной, тесно связанной с жизнью или не должна?
И опять спор этот далеко не так безобиден, как может показаться. Сухим академизмом и не пахнет.
Дело в том, что «сильных мира сего» настораживает возросшая активность поэзии, пугает влияние такой поэзии па молодежь.
И поэтому теоретики «неангажированности» все чаще говорят о том, что главная задача поэтов — создавать стихи для вечности. Для нее одной. И как можно меньше интересоваться политикой, как можно меньше заниматься сегодняшним днем.
Но у поэзии с вечностью взаимоотношения довольно странные: доказано, что если ты, поэт, не сумел (или не захотел) выразить сегодняшний день, если этот день тебе не интересен, то вечность не станет интересоваться ни тобой, пи твоими стихами.
Это почти закон.
Ибо полная аполитичность, помимо всего прочего, еще и — равнодушие.
А настоящий поэт не может быть равнодушным. Во всяком случае, среди больших поэтов равнодушных не было никогда…
Большие поэты остаются большими, о чем бы они ни писали.
Вы прочтете в этой книге стихи Дэвида Герберта Лоуренса и Франка Ведекинда, Луи Арагона и Назыма Хикмета, Янниса Рицоса и Гудмундура Бэдварссона, Эйно Лейно и Эрика Акселя Карлфельдта, Мориса Карема и Ганса Магнуса Энценсбергера. Вы почувствуете, что эти и другие поэты болели не только (и не столько!) за свою судьбу. Вместе с ними вы будете радоваться и негодовать, улыбаться и плакать. Перед вами они не будут скрывать ничего — ни слабости своей, ни силы.
Вы заметите, что многие из них умеют говорить серьезно, даже создавая насквозь иронические стихи. Вот Жак Превер:
Все меньше и меньше остается лесов:Их истребляют,Их убивают,Их сортируютИ в дело пускают,Их превращаютВ бумажную массу,Из которой получают миллиарды газетных листов,Настойчиво обращающих внимание публикиНа крайнюю опасность истребленья лесов.
Лежит перед вами и передо мной поэтическая карта Европы. А я по-прежнему не знаю, как поточнее обозначить на ней поэтов.
Но зато твердо знаю другое: если они города, то это города очень добрые, предельно открытые. Города, где каждый путник может найти себе в любое время суток и кров и очаг.
А если они вершины, то — какими бы высокими, какими бы заоблачными они ни были, — на них никогда не нарастает вечный лед, на них никогда не лежит вечный спег. Это теплые, живые вершины. Я знаю, что там всегда растут цветы. И еще я знаю, что вершины эти сами излучают свет. Свой, собственный свет. И поэтому даже у самых подножий этих великих гор нет мрачных ущелий, оползней и обвалов. Даже здесь — внизу — никому из людей не бывает зябко.
А уж если ты поднимешься наверх, если ты пересилишь боязнь высоты, пересилишь усталость и, ахнув, застыпешь там, на уровне полета орлов, если ты широко распахнешь глаза свои и душу, то обязательно увидишь не только прошлое земли, но и будущее ее.
Вот какую удивительную силу имеет поэзия. Вот что может творчество.
Кстати говоря, тема творчества, тема его истоков и осмысления не чужда поэтам. Вы найдете в книге стихи и на эту тему.
В общем-то поэты по-разному отвечают на вопросы: «Что такое поэзия? Как создаются стихи?» Отвечают иногда шутливо, а чаще — всерьез.
Разберите стихи на слона,отбросьте бубенчики рифм,ритм и размер.Даже мысли отбросьте.Провейте слова на ветру.Если все же останется что-то,этои будет поэзия.
Так формулирует свой ответ испанец Леон Фелипе. А француз Раймон Кено начинает свое стихотворение «Искусство поэзии» так, как обычно пишутся рецепты в кулинарной книге:
Возьмите слово за основуИ на огонь поставьте слово,Возьмите мудрости щепоть,Наивности большой ломоть,Немного звезд, немножко перца,Кусок трепещущего сердцаИ на конфорке мастерстваПрокипятите раз, и два,И много-много раз все это.Теперь пишите! Но сперваРодитесь все-таки поэтом.
Итак, «сперва родитесь все-таки поэтом…». Пожалуй, добавить к этому нечего.
