а потом резко набрал высоту и взмыл над Крымским плоскогорьем, выбирая кратчайший и удобнейший путь.
Спустя десять минут другой мобиль поднялся всего в нескольких сотнях метров от того места, откуда взлетел я. Так как все мобили службы общего транспорта имели идентичные решающие устройства, второй мобиль полетел по той же самой трассе, что и мой, и с теми же локальными скоростями.
И прибыл он тоже в Егерхауэн.
* * *
Вероятно, Элефантусу понадобился весь такт, чтобы встретить меня с такой, я бы сказал, сдержанностью. Он качал своей птичьей головкой, глядя, как я подхожу к маленькому домику стационара, и огромные его ресницы печально подрагивали, как у засыпающего ребенка. Я подошел и остановился посредине дорожки, глядя на него сверху вниз. Он все молчал, и мне стало невмоготу.
– Спросите меня о чем-нибудь, доктор Элиа. Разве вас не интересует, куда меня носило?
Элефантус поднял на меня глаза и опять опустил их.
– Меня носило на побережье. Черноморское.
Он опять промолчал. Я расставил ноги и заложил руки за спину. В детстве, когда я хотел казаться независимым, я принимал эту позу.
– Вы помните свои каникулы? Два рыжих, солнечных месяца, два месяца свободы и моря… А знаете, на что я тратил эти два благословенных месяца? Я посвящал их плитам. Тем самым, которыми выложены набережные. Я шагал по ним и старался только не наступать на линию стыка двух плит. Я твердо верил, что, если я это сделаю, – со мной произойдет несчастье. Такой уж уговор был между нами – между мной и этими розовыми плитами. Они были немного шире моего шага, и порой мне приходилось пускаться бегом. А сегодня они вдруг оказались для меня узки. Глубокая философия, не правда ли? К тому же я открыл, что они…
– Потрудитесь, пожалуйста, перечислить тех людей, с которыми вы разговаривали.
– Я был один. Мобиль, набережная, мобиль.
– М-да, – сказал он и, повернувшись, засеменил к дому. Я двинулся за ним. Он остановился.
– Извините меня, – тихо сказал он, и я понял, что идти за ним не надо.
Похоже, что я обидел старика. Но каким образом? Что-нибудь брякнул и сам не заметил? Да, сказывается одиннадцатилетнее пребывание в обществе автоматов. Мои «гномы» воспринимали лишь физическую сторону всякой информации, им нельзя было рассказать о теплых известняковых плитах. И вот первый человек, которому я попытался приоткрыть что-то свое, человечье, не понял меня и, вероятно, принял все за неуклюжую шутку сорокатрехлетнего верзилы.
Маленький солнечно-желтый мобиль вынырнул из-за остроконечного пика и, круто спланировав, опустился за домом Элефантуса. Я немного успокоился – значит, это не я так расстроил старика. Просто он кого-то ждал. И все.
Патери Пат вылез из домика и тяжело зашагал ко мне. Багровое лицо его было мрачно в большей степени, чем я к этому привык за те десять дней, которые провел в доме Элефантуса. Он дернул головой, что, по всей вероятности, должно было означать «Пойдем!». Я пошел за ним. Патери Пат молчал, как и Элефантус.
– Патери, дружище, – сказал я не очень уверенно, – я и без твоей мрачной рожи понимаю, что я свинья. Зачем же это подчеркивать?
Патери Пат продолжал идти молча. Мы свернули к маленькому легкому коттеджу с площадкой для мобилей на крыше. Мой спутник медленно повернул ко мне свою массивную голову.
– Ты потерял полдня, – с расстановкой, как автомат, произнес он.
Я остановился. До меня не сразу дошел смысл. А потом я захохотал.
Мягко и стремительно, как кошка, Патери Пат повернулся ко мне. Непостижимое бешенство промелькнуло в его взгляде, в его плечах, слегка подавшихся вперед, в его шее, наклонившейся чуть больше обычного. На мгновенье мне показалось, что сейчас он бросится на меня. Но Патери Пат выпрямился, протянул руку к коттеджу и коротко сказал:
– Твой. – Повернулся и быстро исчез за поворотом дорожки.
Я шел по скрипучему гравию и не переставал смеяться. Милый, нелепый мир! Он сразу стал для меня прежним. Нет, надо же – человеку, который потерял одиннадцать лет, сказать, что он потерял полдня!
У входа меня поджидал маленький серо-голубой робот. Небольшое число верхних конечностей – всего две – навело меня на мысль, что это не обычный «гном» для расчетно-механических работ. Я заложил руки за спину и критически оглядел его «с ног до головы».
– Что вам угодно? – быстро спросил он мужским голосом.
– Мне угодно знать, кто ты и зачем ты здесь?
– Робот типа ЭРО-4-ММ, – скороговоркой отрекомендовался он.
Он, вероятно, думал, что я в школе проходил все типы роботов. Ладно. Поглядим, на что ты способен.
– А ты не можешь говорить помедленнее?
– Нецелесообразно. Я должен в кратчайшее время подготовить вас на механика-энергетика простейших устройств.
– Ага, – сказал я, – теперь понятно. Яйца курицу учат.
– Не вполне корректно, – неожиданно обиделся этот тип.
– А делать замечания старшим – это корректно? – взорвался я. Со своими «гномами» я привык не церемониться.
– Извините, – коротко ответил он.
– Кстати, – пришло мне в голову, – как я должен тебя звать?
– Как вам будет удобно.
– Тогда я буду звать тебя «Педель». Не возражаешь?
– Я не возражаю. Но что это такое?
– На языке древних это означало: учитель, наставник.
– Благодарю вас. Но должен предупредить вас на будущее, что древние языки не входят в мою программу.
«Ну и черт с тобой», – подумал я, но уже не произнес этого вслух. Мне хотелось отдохнуть. Километров двадцать я все-таки сегодня отгулял: это много с непривычки.
– Ты можешь быть свободен, Педель, – сказал я.
– На какой срок? – бесстрастно осведомился он.
– На шесть часов тринадцать минут сорок шесть секунд.
Не поворачиваясь, Педель заскользил к двери.
– Постой!.. Ты уже познакомился с доктором Элиа?
– Да.
– Сколько ему лет?
– Сто сорок три. Уже прожито.
Забавное создание – никакого чувства юмора. Мне показалось, что, если бы я спросил, сколько еще осталось прожить Элефантусу, он ответил бы так же точно и спокойно.
– Ну, проваливай.
– Кого, что?
– Ступай, говорю.
И все-таки это лучше, чем Патери Пат.
Не спалось. На Земле мне вообще не спалось. Пока я летел сюда в крошечной, с многослойной защитой, ракете, какое-то специальное устройство внимательно следило за тем, чтобы я регулярно отсыпал шесть часов в сутки. Как только проходили следующие восемнадцать часов, меня начинало клонить ко сну. Непреодолимо, неестественно. Это раздражало, как всякая назойливая и непрошеная забота, но сделать я ничего не мог: за четыре месяца путешествия я так и не обнаружил этого проклятого «морфея». Позаботились бы лучше о создании элементарной гравитации: приходилось спать, пристегнувшись к скобам нижнего люка.
Я сдернул подушку и улегся прямо на
