тридцати метрах на юг отсюда.
В последнем я не сомневался.
– Ознакомься с картой окрестности и найди наиболее удобное место для выноса фона за пределы действия экрана.
Ответ последовал мгновенно:
– С картой местности знаком. В радиусе шестнадцати километров – горы, вынос фона невозможен.
Придется еще раз стать неблагодарной скотиной и покинуть сей гостеприимный дом.
– Поднимись на крышу и вызови мне мобиль.
– Шифр вызова?
– Какой еще шифр?
– С двадцать седьмого августа мобили на территорию Егерхауэна вызываются только по шифру.
Я повернулся и вышел.
* * *
В кабинете Элефантуса сидел Патери Пат. Мне не очень-то хотелось разговаривать с ним, но пришлось.
– Где доктор Элиа?
– Улетел.
– Надолго?
– На четыре дня.
– Вызови мне мобиль.
– Тебе улетать нельзя.
Я стиснул кулаки и медленно пошел к нему.
Он поднял голову и посмотрел на меня с каким-то любопытством и очень спокойно.
– Ты никуда не полетишь, – повторил он. – Хватит и нас с Элефантусом.
Я разжал кулаки.
– Ты… – Я не знал, как спросить, и рука моя виновато дотрагивалась до глаз. – Ты… уже чувствуешь?
– Пока – нет. Но ты не имеешь ни малейшего права подвергать риску кого-либо, кроме нас. Мы ведь пошли на это добровольно.
Патери Пат молча наблюдал за мной. Спокойствие его переходило в насмешку. Я решил откланяться, и, по возможности, наиболее корректно.
– Ты мне хочешь еще что-нибудь сказать? – спросил я его.
– Да нет, иди работай.
– Послушай, ты, – не выдержал я. – Если ты думаешь, что твоя архиуникальная профессия дает тебе право обращаться со мной как с подопытным шимпанзе, то мне хочется весьма примитивным образом доказать тебе обратное.
Патери Пат досадливо посмотрел на меня.
– Я теряю время, – кротко проговорил он. – Извини.
– Теряй, – сказал я, – мне не жалко. Но потрудись ответить, кто дал тебе право быть тюремщиком при таком же человеке, как ты сам? Я согласен отсидеть в карантине черт знает сколько, если я опасен для людей. Но зачем над Егерхауэном наведен этот экран?
На лице Патери Пата промелькнуло удивление. Он молчал.
– Вы отгородили меня от всего мира. Во имя чего? И кто подтвердит ваше право решать за меня, что для меня – лучше, а что – хуже?
Он встал. Подошел к столу Элефантуса, порылся в нем и достал совсем свежую пластинку радиограммы. Ага, пока я сплю, экран все-таки снимается. Помедлив какую-то долю секунды, он протянул пластинку мне.
«Милый доктор Элиа, – прочел я, – я рада, что все остается по-прежнему, как я вас просила. Не бойтесь за него – после того, что он пережил, еще два месяца пройдут незаметно. Мне труднее. Но не говорите ему обо мне. Благодарю вас за все – вы ведь знаете, что расплатиться с вами я не сумею».
Два месяца пройдут незаметно… Два месяца пройдут… Все остальное уплыло, растворилось в этом неотвратимом, реальном счастье. Патери Пат потянул пластинку из моих пальцев.
– На! – сказал я, отдавая пластинку. – И выключи свою шарманку, мне будет не до музыки. Работать надо. Два месяца.
Впервые я отчетливо увидел, как в черных до лилового блеска глазах Патери Пата промелькнула обыкновенная зависть.
– Можешь пожелать мне счастливой работы!
* * *
Черт побери, как я спал в эту ночь! Голубые ящерицы мчались по моим сновидениям, они заваливались на спину и в неистовом восторге, задирая кверху лапы, кричали: два месяца!
* * *
Глухо прогудел звуковой сигнал будящего комплекса, перед закрытыми глазами взбух и лопнул световой шар – и я увидел перед собой Педеля. Он протягивал мне на ложечке комочек какого-то желе:
– Сонтораин.
Лекарство было прохладное и очень кислое. Мной овладела апатия, аналогичная той, какую я испытывал в ракете. Еще минута – и я уснул, на сей раз уже без голубых ящерок.
Между тем мое отношение к Педелю без каких бы то ни было видимых причин вышло из всяких границ почтительности. Я хлопал его по гулкому заду цвета голубиного крыла и, заливаясь неестественным смехом, кричал:
– Ну что, старый хрыч, поперли к вершинам знаний?!
Он послушно возобновлял свои объяснения, но я уже ничего, решительно ничего не мог понять или запомнить, и это нисколько не пугало меня, а, наоборот, развлекало, и я решил развлекаться вовсю, и, когда на другой день он попросил меня подрегулировать ему блок термозарядки, я умудрился миалевой полоской заземлить питание, так что бедняге приходилось каждые пять минут кататься на подзарядку. Но мои потрясающе остроумные шуточки относительно расстройства его желудка, к сожалению, не попадали в цель – он не был запрограммирован для разговора на медицинские темы.
Иногда, словно приходя в себя, я чувствовал, что дошел уже до состояния идиотского ребячества и ничего не могу с собой поделать, и все смеялся над Педелем, и все ждал, когда же он сделает что-то такое, что переполнит чашу моего терпения, и я окончательно потеряю контроль над собой.
Но последней каплей оказался Патери Пат.
За ужином он довольно сухо заметил мне, что я перегружаю моего робота не входящими в его программу заданиями. Я взорвался и попросил его предоставить мне развлекаться по своему усмотрению. Выражения, употребляемые мною по адресу Патери Пата, едва ли были мягче тех, которые приходилось выслушивать Педелю.
Я видел округлившиеся глаза Элефантуса и знал, как я сейчас жалок и страшен, и опять ничего не мог с собой поделать, и шел на Патери Пата, шатаясь и захлебываясь потоками отборнейших перлов древнего красноречия, почерпнутых мною на буе из старинных бумажных фолиантов.
Элефантус перепугался.
Он кинулся ко мне, схватил за руку и потащил к выходу. Он вел меня по саду, бормоча себе под нос: «Это надо было предвидеть… никогда себе не прощу…» Я отчетливо помню, как я упрямо сворачивал с дорожки на клумбы и дальше, к зарослям цветущего селиора, и рвал ветки, и перед самым домом упал и стал рвать траву, но потом поднялся и с огромной охапкой этого сена дотащился до своей постели и рухнул на нее, зарываясь лицом в шершавые листья. Это была Земля, это была моя Земля – вся в терпкой горечи пойманного губами стебля, в теплоте измятой, стремительно умирающей травы. Я хотел моей Земли, я хотел ее одиннадцать лет царства металла, металла и металла – и я взял ее столько, сколько смог унести.
Это была моя Земля. И где-то на ней – совсем рядом со мной – была Сана, и она думала обо мне, помнила; может быть, еще любила. Главное – была, она была на Земле.
Но почему же я, счастливый такой человек, чувствовал, что схожу с ума?..
