внимательно. Класс остался в зале с копьями и прочими рубилами. Я отправился ловить Журавскую. Сначала покричал под дверью женского туалета. Оттуда вышла уборщица и сказала, что никакой Журавской там нет. Кто бы сомневался.
Я пошёл осматривать залы музея. Думал, что могло бы заинтересовать самую неадекватную девочку класса. Древняя посуда? Вряд ли. Украшения? Маловероятно. Оружие? Нет. Скелеты? Мумии? Скорее всего.
Я шёл по музею и мечтал о том, что пять лет мучения под названием «школа» наконец закончатся. Я поступлю в университет и смогу общаться с нормальными людьми. С людьми, которые любят науку. Математику. Физику. Астрономию. Космос.
Тут я заметил небольшой коридорчик, уходивший влево. Решил проверить, что там. Там была дверь, явно служебная. На ней было написано: «Входа нет». И ещё: «Вход только для персонала». И для верности: «Не влезай – убьёт».
Естественно, я эту дверь открыл. Не потому, что я люблю нарушать правила. А потому что правила всегда нарушает Журавская.
И точно: в небольшом чуланчике стояла Журавская и со счастливым видом нажимала на кнопки какого-то трансформатора. Щёлк! – и стоит любуется, как лампочки мигают. Щёлк! Щёлк!
– Ты что творишь! – заорал я, и тут из трансформатора полетели искры.
– Ой, Садовский… – сказала неумная девочка, а в глубине чулана что-то сверкнуло, как молния. И сразу запахло горелыми проводами.
Немедленно погас свет. Трансформатор запрыгал по комнате, рассыпая праздничные искры. Завыла пожарная сигнализация. И что вы думаете? Журавская невозмутимо сказала:
– Ой. Ну я сейчас всё починю! – и полезла своими руками к мигающим кнопкам.
– Да уйди ты отсюда! – рявкнул я. – Дай я его отключу.
Щёлк! – нет, не вышло, это не та кнопка! А! Вот он – электрический рубильник! И надпись «вкл-выкл». Выкл! Я дёрнул рукоятку рубильника, и кнопки потухли. А всё остальное продолжилось: сигнализация визжала, издалека слышались вопли нашего класса, света не было.
– Довольна? – обернулся я к Журавской.
И по её глазам понял, что да. Какой кошмар.
Глава вторая, в которой на меня бросается бешеный экскурсовод
А дыра в витрине – интересно, обратила ли полиция внимание на этот примечательный факт – была в форме нашей учительницы математики, Антонины Ивановны.
Я тогда мимоходом подумал, что АИ впечатало в витрину с топорами взрывной волной. Но взрыва-то не было! Что же произошло?!
– А где АИ? – спросила вдруг Журавская.
Но тут мама Максимова схватила нас за руки и поволокла на улицу. С виду хрупкая женщина оказалась сильной, как гризли. Следом за нами она вытащила экскурсовода. Его выпученные глаза начинали меня пугать.
А потом из музея выскочил директор. Он тут же начал метаться по двору и куда-то названивать. Сначала директор переживал из-за сигнализации и угрозы пожара, а потом и из-за пропавшего каменного топора.
Вскоре мы погрузились в автобус и отправились по домам. В автобусе все строили догадки о том, куда делась АИ. Решили, что она случайно разбила витрину (всей собой?) и уехала в больницу, никого почему-то не предупредив. Правда, как она выходила из зала – никто не видел. Но всех (кроме меня) эта версия устроила.
Вечером у моей мамы начал пищать родительский чат. Обычно она отключает чат после первого же сообщения. Но в этот раз мама прямо-таки погрузилась в увлекательную переписку. Я спросил:
– Всё нормально?
– Ну конечно, – ответила она, и я понял, что это сто процентов не так. В родительском чате никогда не бывает всё нормально.
Я сказал:
– Мама, дети – прочные, они не боятся правды. Детей травмирует недоговорённость. Ты же прочла последнюю книгу Петрановской?
Мама вздохнула и посмотрела на меня с таким укором, словно это я – мама, у которой нет времени на книги о воспитании ребёнка. Мы помолчали. Я продолжил:
– Что, нигде не могут найти Антонину Ивановну?
– Ты знаешь, Миша, – ответила мама, не отрываясь от чата, – я иногда не понимаю, как у меня, простого хирурга, родился такой… м-м… необычный мальчик. АИ найдётся, ложись спать. Всё будет хорошо.
Я покачал головой. А спустя три дня к нам в школу пришла полиция. Это означало, что все мало-мальски разумные версии они проверили. И ничего не нашли.
Тут зазвенел звонок с урока. Народ рванул из класса, словно за спиной пылал пожар.
У школы толпились родители. Встречали даже тех, кого раньше не встречали. Логика родителей: сначала учительница пропала, а там и дети начнут пропадать. Те, кого не разобрали, тоже начали расходиться по домам.
Человек десять моих одноклассников сгрудилось у школьных ворот. Я испугался, что они ждут меня. Иногда такое случается, и тогда я всю дорогу слушаю бесконечно скучные разговоры о компьютерных играх. Демонстрирую заинтересованность (неискреннюю). Мама называет это прокачкой социальных навыков.
Пройти незамеченным не удалось. На меня набросились Кузьмина (встревоженная) и Журавская (оживлённая).
– Садовский, Садовский, там какой-то псих! Вон, видишь, видишь?! В капюшоне! На нас таращится!
– Мы десять минут стоим – и он стоит! И смотрит, смотрит!
– Как домой-то идти? Может, полицию вызвать?
– Садовский, позвони в полицию, а?
– Или сами на него набросимся и повалим! – Это, конечно, Журавская.
Тут высокий худой псих, приплясывающий на холоде, откинул капюшон. И я узнал экскурсовода из музея антропологии. Экскурсовод полез за пазуху.
– Пистолет! – ахнула Кузьмина, но он достал футляр для очков.
Дальше мы наблюдали, как он снял с носа одни очки. Вытащил из очечника вторую пару. Уронил в снег и те и другие. Поднял. Одни очки сунул в карман. Туда же сунул пустой очечник. Вторые очки долго тёр мокрой варежкой (молодец). И вдруг направился к нам с очками в руках.
– Так, ты! – начал экскурсовод, раздувая ноздри. – Давай рассказывай, что натворил в музее, или сядешь в тюрьму.
Я опешил. Мне ни разу за всю мою жизнь не говорили, что я чего-то натворил. Может, что-то и было лет до двух, но с тех пор я веду себя как разумный человек.
– Я? Это я что-то натворил?
Экскурсовод сощурил глаза:
– Я всё знаю. Это ты залез в служебное помещение. Это ты запустил стабилизатор и устроил короткое замыкание. Знаю я таких… хулиганов.
Просто потрясающе. Меня – назвали хулиганом! Мама бы мною гордилась, наверное.
– Вы неверно интерпретировали факты… – начал я, но тут экскурсовод начал орать:
– Так! Ты! Ты сейчас же поедешь со мной в музей и покажешь, на какие кнопки ты нажимал!
– Я только выключил рубильник! Я ничего не нажимал! Я боялся, что этот ваш стабилизатор загорится, и вырубил его из сети!
– А кто нажимал? Только тебя из всего класса не было! И ещё какой-то девчонки. Не она же залезла в подсобку?!
– В вас говорят гендерные стереотипы, – раздался вдруг голос Журавской. – Можно подумать, только мальчишки интересуются техникой.
Оказывается, она всё время стояла у меня за спиной! И наслаждалась этой абсурдной ситуацией.
– На кнопки нажимала я. Я просто хотела выключить свет и устроить маленький пранк. Что тут такого особенного?
– Особенного? – заорал в ярости экскурсовод. Пара прохожих обернулась. И он продолжил орать шёпотом: – Да из-за тебя, бестолковая ты девица, твоя эта, как её, Анна Петровна исчезла!
– Антонина Ивановна. Да она обязательно найдётся! – оптимистично сказала Журавская.
– Найдётся?! Да её уже сожрали, скорее всего! Живьём! Пара окаменевших костей от неё, может, и найдётся когда-нибудь, да!
– Что-о? – Тут уже я выпучил глаза. – Как это?
– Как сожрали?! – Журавская так обалдела, что с размаху села в сугроб.
– Лучше бы ты никогда не появлялась в музее, девочка, – в отчаянии сказал экскурсовод и сел в сугроб рядом с ней. Повисла нехорошая пауза. – Ладно! Поехали. Покажешь, какие кнопки нажимала.
– Только маме позвоню, – сказала Журавская. – И поедем.
– Я с вами, – сказал я.
А что мне оставалось делать?!
Глава третья, в которой Журавская возвращается на место преступления
Журавская скорчила в ответ рожу, но скандалить не стала. Она была занята: доводила вопросами экскурсовода.
Он пытался отнекиваться: потом, давай поговорим в музее. Сел и закрыл глаза (мы поехали на метро). Меня это устроило: я хотел проанализировать новую информацию. Почему экскурсовод сказал, что от АИ останется пара окаменелостей?
Но не тут-то было. У Журавской какая-то мания делать всё наперекор. Ей приспичило выяснить, где экскурсовод родился и когда, где учился, с родителями или один живёт, есть ли у него собака, катается ли он на роликах и лыжах и как его, кстати говоря, зовут.
Я так и не понял, как у неё получилось разговорить этого мрачного типа. Но за полчаса дороги мы узнали, что ему 22 года. Золотой медалист. Победитель всего. И ни на чём он не катается (наш человек, подумал я).
Учился он там-то, а потом там-то, но не закончил. По кочану. Ушёл в академический отпуск. В музее работает временно. Всё свободное
