вышло, картина была причарована к стене заклятием Вечного приклеивания. Можно было бы стену снести, но… стена оказалась не простой, а монолитной. Домик прятался в пространственной складке-кармане и был в буквальном смысле вырублен в толще скальной породы. И все свои портреты матушка ещё при жизни прилепила именно к таким стенкам, отесанным скалам, из которых вырос дом. Вздохнув, Сириус оставил картины в покое и занялся Кикимером, заставил его вымыться и переодеться в чистое. Потом проверил его на адекватность и выяснил, что в магазин тот вполне способен сходить. Убедившись в том, что Кикимер отличает галлеон от кната, Сириус отправил его за продуктами. Проводив домового, он прошел в свою спальню, шагнул было к кровати, но был остановлен барханами пыли, лежавшей на всех поверхностях. Ну хоть плачь. Пришлось отодвинуть негу подальше и вооружиться шваброй и ведром мыльной воды. Эх, как же плохо без палочки. Её изъяли во время ареста, и двенадцать лет он её не видел, хорошо хоть превращаться можно без палочки. Вернулся Кикимер, и Сириус, закончив уборку, заторопился на кухню, пуская слюни на запах еды, как пресловутая собака Павлова. Ожил и заурчал сдохший желудок, оказывается он был в коме…
Кикимер подал крошечную пиалу с куриным бульоном и горсть ржаных сухариков. Сириус покорно выпил его и взглядом попросил добавки, Кикимер отказал, строго проквакав:
— Господину будет плохо от обжорства.
Сириус прислушался к себе — его желудок, моментально всосав бульон, теперь, что называется, смотрел вверх в пищевод в ожидании новой порции. Невольно передернувшись от ощущения глаз в своем нутре, Сириус пошел спать. Однако едва он лег, как сон куда-то улетучился, на поверхность его сознания вылезла совесть и начала его точить. Сперва Сириус отмахивался от неё, но она настойчиво влезала к нему на грудь снова и снова и продолжала царапаться, выковыривая из него воспоминания. Вот он, молодой и безголовый, дарит годовалому малышу детскую метлу и хохочет-заливается, глядя, как Гарри на низком старте сшибает напольную вазу, как на полной скорости врезается в кошку Миллисенту и как она с воем удирает под шкаф… А вот тот же Гарри, двумя месяцами постарше, сидит в кроватке и жалобно плачет, из свежей раны на лбу на личико стекает кровь. А он, Сириус, тогда едва только взглянул на мальца и, убедившись, что он жив, зачем-то рванул в погоню за Питером. Ну и что в результате? Всё равно ведь не догнал, только кучу народу зря перебил… Так что двенадцать лет Азкабана за тех магглов он честно отсидел. А Пит… Пит, тварь такая, в семье Уизли спрятался, слишком близко от Гарри! Он же чуть душу дементорам не отдал добровольно, как только увидел Пита на плече того мальчишки, а в газете черным по белому было написано, что это друг-однокурсник Гарри! Ой-ей… чего ему стоило выбраться оттуда, хорошо, что стражи слепы, не заметили, как во время кормежки в открытую дверь камеры выскользнул тощий пёс… Тюрьма, конечно, на острове, но до причала оказалось недалече, спокойно доплыл, благо что собаки первоклассные пловцы, о чем свидетельствуют перепонки между пальцев — растопыренные в воде лапки прямо веслами становятся.
И последнее воспоминание, самое тяжелое. Гарри, тоненький, хрупкий подросток, щупленький и худосочный, неуклюжий и странно сгорбленный. Отчего? Почему он такой? И что означает затравленное выражение в его грустных глазах? Совесть наконец-то догрызает его и превращается в вину. И вина эта давит, душит, наваливается на него всей своей тяжестью. Он не выполнил обещание, данное Гарри…
Когда они выбрались из-под Гремучей ивы, Сириус робко обратился к мальчику:
— Ты ведь понимаешь, что это значит? Разоблачение Петтигрю?
— То, что ты теперь свободен, — оживленно отозвался Гарри.
— Да… — он помялся и спросил: — А скажи, ты знаешь, что я твой крестный отец?
Ответ Гарри был коротким:
— Знаю.
— Хм-м… — неловко продолжил Сириус. — Твои родители назначили меня твоим опекуном, если с ними что случится…
Гарри молча уставился на него, и что-то было в его взгляде, что-то такое… и Сириус смутился, замямлил:
— Я, разумеется, пойму, если ты захочешь остаться с дядей и тётей… Но ты всё-таки подумай. Мое доброе имя восстановлено… может, если бы ты захотел… э-э… другой дом…
Гарри воскликнул, удивленно и, как показалось Сириусу, возмущенно:
— Ты хочешь, чтобы я жил с тобой? Уехал от Дурслей?
— Я так и знал, что ты будешь против, — окончательно смутился Блэк. — Я просто подумал…
— Что? — у Гарри подозрительно сел голос. — Да. Я мечтаю расстаться с Дурслями! А дом у тебя есть? А когда можно туда поехать?
Сириус невольно остановился и повнимательнее посмотрел на мальчика, глаза Гарри сияли предвкушением грядущего счастья, он очень хотел поехать к нему…
— Значит, ты согласен? Да?
— Ну конечно!
И все надежды рухнули буквально в следующие минуты — из-за туч проглянула полная Луна. Люпин оборотился, выронив свою волшебную палочку, а пока Сириус сдерживал волка, Питер подобрал палочку и совершил повторное улепетывание… Визенгамоту и Министерству некого стало предъявлять, и Сириус Блэк снова стал преступником в бегах.
И как же рад был Нюниус, арестовавший его на берегу озера и лично доставивший его бессознательную тушку в одну из башен Хогвартса, и как он, роняя тапки, бросился за директором. Профессор Дамблдор выслушал его сбивчивую речь и, покачивая мудрой головой, изрек загадочную фразу:
— Что ни делается, всё к лучшему. Осталось только одно — выиграть время.
С чем он и ушел, оставив пленника наедине со своими мыслями и вопросами. И ожиданием смертного приговора с визитом Министра магии. А тем временем продолжалась жизнь, прибыл Макнейр с топором, министерский палач, готовый по приказу своих начальников срубить очередную голову приговоренному к смертной казни. Крались по лесу двое подростков, стараясь не столкнуться с самими собой… Это было немыслимо, но Гарри каким-то чудом повернул время вспять и устроил ему побег, дав в качестве верхового коня украденного гиппогрифа.
Сириус застонал и, дернувшись, рывком сел на смятых простынях. В глазах Гарри было столько разочарования! Мальчик так хотел поехать к нему… Ну совершенно невозможно сейчас заснуть, когда перед внутренним взором стоят обиженные глаза крестника. И снова в сердце закралась тревога — почему Гарри такой маленький и щуплый для своих лет? Рон, его одногодок, выглядит таким верзилой рядом с ним, и девочка та, Гермиона, кажется, тоже выше Гарри на целую голову. А ещё Гарри бледный и сутулится. Уж не обижают ли его родственники? А с чего ещё Гарри так рванулся к нему, незнакомому мужчине, при первом же его
