что он — слизняк и трус, — сказала актриса. — И лодырь, каких поискать… А тут — легкие деньги пообещали Да только, боюсь, они ему боком выйдут…
— Могут, — согласился я. — Ты не против, если я у тебя некоторое время поживу?
Она удивленно на меня посмотрела.
— Нет, конечно, живи, сколько захочешь…
— Вот и отлично! — сказал я. — Тогда давай попьем чаю — и баиньки.
— Мне нравится твой план, — заметно повеселела Настя. — Особенно — его вторая часть.
Обе части плана мы выполнили. Настолько вымотались за день, что сами не заметили, как вырубились на кровати.
И хотя я не слишком люблю спать вдвоем, отвык уже за свою одинокую жизнь в прошлом, вернее — в будущем, или, правильнее сказать — в предыдущем настоящем, но кровать в хозяйской спальне достаточна широка, чтобы хватило места для свободного отдыха обоих.
Утром Анастасия вручила мне ключ, тот самый, что я вчера отобрал у Трегубова, так что теперь можно было приходить, когда вздумается. Вечерком я собирался заскочить домой и взять кое-какие вещички. Заодно сообщу соседям, что поживу некоторое время в другом месте. Родственница, конечно, будет дуться, но ничего, переживет. В конце концов, ей ничего не угрожает, чего не скажешь о любимой ею артистке.
На работе я первым делом взялся за рукопись товарища Бердымухамедова. Переписывать чужой роман — дело малоприятное, и я подумал: зачем мне мучится, когда у меня есть мой собственный роман о прокладке канала в Средней Азии. Он был очень успешен в СССР, хотя в этой реальности еще не написан, да и вряд ли я его буду восстанавливать, как делаю это с рассказами из цикла «Откровенные сказки», а вот использовать текст, который помню до последней запятой, для переработки опуса заказчика вполне могу. Гордость не пострадает, усилия сэкономятся.
Когда я принял это решение, мне сразу стало легче. Гора с плеч. Одно дело — опусы графоманские переписывать, а другое — самому писать. Вот только корябать от руки не очень-то продуктивно. Процесс нужно было срочно механизировать! Нет, я собирался купить пишущую машинку, но домой, а не для работы. А на работе пусть меня начальство обеспечивает оргтехникой. Вот за это дело я и взялся.
К главному редактору я не пошел. Нехорошо обращаться через голову своего непосредственного руководства. Поэтому я дождался обеденного перерыва, когда коллеги рассосались кто куда, и подошел к Синельникову.
— Евлампий Мефодьевич, — обратился я к нему. — Мне нужна пишущая машинка.
— Мне — тоже! — буркнул он.
— У меня важное задание от главного редактора.
— Вот он пусть и обеспечивает вас пишмашинкой.
— Тогда я иду к нему.
— Идите.
В глазах у завотдела застыло плохо скрываемое презрение. Видать, он считал меня любимчиком у начальства. Это надо было срочно поправить.
— Знаете что, Евлампий Мефодьевич, — сказал я ему. — Не надо смотреть на меня с таким презрением. Это вам не к лицу.
— С чего вы взяли, что я вас презираю? — спросил он, опуская взгляд.
— По глазам вижу, — ответил я. — Вам не нравится моя дружба с начальником, очевидно, вы боитесь, что я вас подсижу. Верно?
Завотделом неопределенно дернул плечом.
— Ну вот видите, я угадал… Только ведь грязные методы в карьеризме до добра не доводят, верно, Евлампий Мефодьевич?
— Причем тут я? — вскинулся тот.
— При том, что в тридцать седьмом вы написали донос на своего начальника, чтобы занять его место, — произнес я совсем другим тоном. — И заняли. А когда в пятьдесят шестом стали вскрываться факты, подобные этому, вы испугались, что и про ваш донос станет известно общественности. И боитесь до сих пор. Так что не стремитесь выйти наверх, утешаетесь, что хотя бы высоко падать придется. Много лет на одной должности просидели. Но поверьте, я никоим образом не претендую на вашу должность… У меня другие планы, и они выходят за пределы этой редакции. А вот машинка мне нужна сейчас.
— Я достану вам пишущую машинку, — пробурчал изрядно побледневший Синельников. — Только, ради бога, никому не рассказывайте это все… И вообще, откуда вы узнали?
Он нервно скрёб пальцами по столешнице и даже не замечал того, какой мерзкий звук это производит.
— Не расскажу, — пообещал я.
А вот другие расскажут. Не сейчас, гораздо позже… В перестройку по газетам и журналам пройдет волна разоблачений. Синельников, уже старый, пенсионер областного значения, увидев свое имя в газете, примет лошадиную дозу снотворного. Не от того, что ему что-то реально угрожало — страх доконал его. Столько лет в страхе жить.
Я достал из стола недопитую бутылку коньяку, плеснул ему в кружку. Себе тоже налил. В конце концов, незачем обижать мужика. Начальник он не вредный. Всегда отпроситься можно, и не докапывается, чем именно сотрудники на работе занимаются. Надо как-то почаще разговаривать с ним на тему его старого доноса, чтобы он привык, что это уже не тайна. С глазу на глаз, конечно, беседовать… И потом, когда выйдет разоблачающая статья в газете, он уже не будет так реагировать и не наделает глупостей… Я внимательно посмотрел на него — лет десять еще потом точно поживет, мужик он крепкий.
— В тридцать седьмом у меня сын родился, — вдруг принялся рассказывать Евлампий Мефодьевич. — А жили мы в общаге… День и ночь — гам, зимой батареи еле греют. Димка мой болеть взялся. Мы с Маней боялись, что зиму не переживет. А тогдашнего главного редактора все равно бы посадили, рано или поздно. Они с Радеком были не разлей вода. Так что… И страшно мне было, и стыдно, а написал…
Кажется, он даже всхлипнул.
— Помогло?
— Комнату нам дали в коммуналке. Соседей оказалось немного, и люди все интеллигентные. Отопление хорошо работало. Выжил Димка… Сейчас на флоте служит, мичманом.
— Давайте за Димку вашего, семь футов под килем, как говорится, — произнёс
