на мгновение, и я смогла подняться, превозмогая боль. Никто не встретился на пути, улицы были пусты и безмолвны, даже дворовые псы не выдали моего присутствия. Город притаился после свершения кровавой мессы. Я покинула город и даже отошла на какое-то расстояние. Но силы покинули меня, я упала в высокую пыльную траву у дороги.
Не знаю, сколько я там пролежала, то приходя в себя, то вновь впадая в беспамятство. Но судьба опять проявила великодушие и меня нашла Вадома. Она отошла от становища за травами и наткнулась на меня, едва дышащую, всю в крови и грязи, с начинающими загнивать ранами. Я три недели пролежала в бреду, но старая цыганка вырвала меня из лап смерти. Она рассказывала, что я умерла, но Дэвэл услышал её молитвы и вернул мне дыхание. Так началась моя новая жизнь, жизнь среди бродячих артистов. Мне повезло попасть в один из самых успешных балаганов страны. Но главным его достоинством была сплочённость, вся труппа была одной большой дружной семьёй, которая с радостью приняла меня.
Очередной город был покорён знаменитым балаганом Ронияка и мы уезжали с приличным кушем. Теперь можно будет обновить костюмы и инвентарь. Да и лошадей придётся менять, Роста совсем стара стала, и суставы её раздулись от болезни. Мы любили своих животных, но дело есть дело, кобыла стала обузой, её продадут на скотобойню. Вадома иногда, посмеиваясь, шутила, что придёт и её час отправиться на мыловарню. Ронияк обычно отвечал: "За тебя ещё и приплачивать придётся, старая плутовка", или "Ты ещё нас всех туда проводишь". Наш хозяин тоже был обязан Вадоме жизнью, когда-то она и его выходила после пьяной драки, закончившейся ножом под рёбрами. Из Брана мы сразу отправились к торговцам, тратить заработанное. Близняшки Ирса и Ямза были сильно возбуждены перспективой набрать новых нарядов для своего танца с кинжалами и болтали без умолку, обсуждая новый номер. Булсар жаловался, что нужны новые бинты и гири, Зария, ещё одна цыганка в нашей труппе и жена Ронияка, нещадно пилила мужа по поводу нового вагончика, побольше и поудобнее. В общем, всё как всегда, громко, весело и радостно. Я не участвовала во всеобщем галдеже и меня никто не трогал. Все знали, что первые несколько часов после танца на канате, я находилась в полусонном состоянии эйфории.
Из приятной неги вырвало всего одно слово, резанувшее по душе острым клинком.
— После торга заедем в Верн, там, говорят градоначальник сменился и бродячих теперь принимают, — проговорил Ронияк, не подозревая, что значило для меня это название.
Верн — город погубивший моих родителей и только чудом не убивший меня. Вадома сжала мои похолодевшие пальцы и прошептала:
— Вот и пришло твоё время сразиться со своими демонами, папуша.
После известия о предстоящем маршруте я находилась в состоянии оцепенения и даже обновки мне выбирали Ирса с Ямзой. Они решили, что я всё ещё под впечатлением от выступления и не тревожили меня лишними вопросами, только прикидывали ткани, проверяя сочетание расцветок. Ночь прошла как в тумане, Вадома будила меня, не давая переполошить всех криками. Они уже отвыкли от моих кошмаров и было бы жестоко снова тревожить сон друзей. Уже почти год, как я перестала звать родителей и молить о пощаде во сне. И вот кошмары прошлого вернулись, открывая старые раны и вытаскивая наружу притаившиеся страхи. Завтра я вернусь туда, в город своих кошмаров. Завтра у меня будет шанс отомстить.
Под утро, когда старая цыганка задремала после бессонной ночи у моей постели, я встала и крадучись прошла к сундуку, в котором Вадома хранила самое ценное. Ключ цыганка всегда носила в большом кармане цветастого передника который сейчас висел на стуле, и достать его не составило труда. Открыла сундук, осторожно отодвинула в сторону мешочки с монистами, браслетами и прочими украшениями, которые Вадома собиралась передать мне, когда встречу мужчину, готового вести меня по жизни за руку, убрала документы и осторожно достала завёрнутую в сукно старую гриморию. Вадома никогда не позволяла мне оставаться с этой книгой наедине, потому что страшилась неведомого. Эта книга реагировала на мои прикосновения, будто оживая, и цыганка боялась, что порождённая болью чернота в моей душе откроет мне те страницы знания, которые скрыты даже от неё. Да, горожане были правы, моя мама была ведьмой, но она была светлой, и я была… Теперь я стала намного сильнее и злее, благодаря ненависти и жажде мести. Сейчас я чувствовала себя готовой свершить эту месть, и книга мне поможет.
Ткань, в которую была обёрнута гримория, нагрелась и начала потрескивать, стоило мне только взять книгу в руки. Прижимая к груди бесценный источник силы и знания побежала прочь из вагончика, ступая невесомо, как по канату. Все ещё спали, и животные, как впрочем и всегда, не выдали моего присутствия. Отбежала подальше от становища, углубляясь в редкий, ещё не распустивший окончательно густую листву, лес и остановилась только тогда, когда гримория дрогнула в руках, будто указывая нужное место. От книги исходило мягкое, обволакивающее тепло и, хотя вокруг царил предрассветный мрак, стоило убрать сукно, как по толстой кожаной поверхности гримории побежали сверкающие руны. Я так и не смогла их прочесть, иногда казалось ещё совсем немного и понимание придёт, но Вадома неизменно забирала книгу раньше, чем знание открывалось мне. Но сейчас старой цыганки нет рядом и, возможно, гримория откроет мне то, что скрыто даже от её хозяйки.
Села на сухую листву с пробивающейся молодой травой, поджав под себя ноги, положила книгу на колени и с замиранием сердца открыла первую страницу. Стояла полная тишина и даже лёгкого, играющего в кронах деревьев, ветерка не было, но страницы начали быстро перелистываться, будто вокруг бушевал ураган. Когда листы замерли, на открывшейся странице, ослепляя, вспыхнули всё те же непонятные мне рунические символы.
Внутри, где-то в глубине моей истерзанной, исполосованной шрамами души, появился захватывающий, схожий с эйфорией во время танца на канате, трепет. Рука сама потянулась к манящим огненным светом письменам. Пальцы легко прошлись по шероховатой поверхности старой бумаги, повторяя изгибы символов, в которых таилась великая мощь знаний. А потом произошло нечто одновременно ужасающее и завораживающее — рука утонула в книге до запястья. По моим венам побежал истинный, сжигающий и в то же время возрождающий огонь. Я впитывала это пламя, будто была рождена именно для него, оно горело внутри гримории не одно столетие, в ожидании, когда придёт та, кто сможет его впитать.
Но бурлящий и уже переполняющий меня
