в небритую щеку, и уже спину его перекрестила торопливым, размашистым крестом.
***
Москва, 2 июня 1998 года.
Телефонный звонок раздался в квартире капитана ФСБ Виталия Юрьевича Ларькина в совершенно не подходящий момент. Утром, на третий день отпуска, которого капитан наконец-то дождался... Нельзя сказать, чтобы Виталий в это время спал. Но встал он ещё не совсем. Во всяком случае, не весь.
Когда аппарат издал свою мелодичную, но совершенно неуместную трель, Ларькин находился, условно говоря, в полулежачем положении — верхом на Катенькиных аккуратненьких ягодицах — и был страшно занят. Катенька, уткнувшись лицом в подушку, сладко постанывала — она очень любила, когда её брали вот так, полусонную. А может, просто притворялась, понимая, что такому здоровому мужику больше всего нужно с утра.
Капитан проявил характер: не отрывался от дела до тех пор, пока девушка не начала в экстазе хватать воздух жаркими губами. Ей-то совсем было не до телефона, потому что Ларькин приложил максимум усилий. Теперь Виталий мог позволить себе удовлетворить и свои скромные потребности.
Звонивший, очевидно, тоже был человек с характером. Капитан напоследок ласково погладил загорелые плечи и спину девушки и потянулся к телефону. Ларькин попробовал достать непредусмотрительно оставленный в кресле аппарат из положения лежа, но попытка оказалась неудачной, и ему пришлось встать. Катенька издала прощальный всхлип и, перевернувшись на спину, раскинулась на постели с выражением блаженства на лице. Ларькин смотрел на неё, испытывая удовлетворение завершившего труды Пигмалиона.
— Слушаю, — сказал он в трубку.
— И, что характерно, давно слушаешь, — ответил майор Борисов.
Ничего хорошего это не предвещало — звонок начальства подчиненному во время законного отпуска всегда подозрителен. Но Виталий, гоня прочь нехорошие предчувствия, не отрывал глаз от Катенькиных прелестей и, разговаривая, посылал девушке воздушные поцелуи.
— Слушай, Виталий Юрьевич. У меня к тебе очень важное дело, только ты не обижайся.
— Командировка, — подавил горький стон Ларькин.
— Угадал. Собирайся и приезжай прямо сейчас. Адрес, я надеюсь, за три дня ты не забыл.
— За два, Юрий Николаич!
— Ну, тем более, помнишь!
Добром ларькинское баловство кончиться не могло: один из его воздушных поцелуев прозвучал вслух в опасной близости от трубки.
— Чем ты там занимаешься? — с подозрением спросил майор.
— Отпуском!
— Ага, понятно. Отпуск придется отложить. Короче, вылезай из кровати и приезжай. Я жду.
Вот так всегда. На самом интересном месте! Виталий со вздохом положил трубку.
— Опять служба? — сердито спросила Катенька.
— Ты же знаешь, у нас в МЧС отпуск — понятие растяжимое. Похоже...
— Стянули твой отпуск, — проницательно сказала девушка и, заводясь, спросила: — А как же Сочи?
— Может, мы ещё успеем...
— Никогда не выйду за тебя замуж, — решительно сказала Катенька. Ларькин притворно-горько вздохнул. — Уже уходишь? Подожди, вместе пойдем.
— Да поспи ещё...
— Не хочу. Одна, без мужика, в чужой квартире... Да к тому же неуютной.
Да, квартирка, которую Ларькин совсем недавно получил здесь, в Выхино, была ещё не обустроена. Оставляла простор для фантазий на тему, как классно здесь когда-нибудь станет. А пока... голые стены. Впрочем, как сказал бы Большаков, это даже эротично.
Но зато у Ларькина был кондиционер, купленный по случаю на деньги, вырученные от продажи старого автомобиля, он тихонечко, но очень эффективно жужжал, создавая вокруг себя приятную прохладу. Виталий очень заскучал по нему, выйдя на улицу.
Лето для жителей большого города, наверное, самое неуютное время. Нормальному человеку, во всем ищущему золотую середину и мечтающему о вечной (в смысле — погоды) весне с температурными колебаниями в пределах 20—25°С, холодными зимами помогают достичь комфортной для организма температуры теплое пальто, тесные и оттого «надышанные» салоны общественного транспорта, заветные пятьдесят граммов, принимаемые как до, так и после выхода на улицу. В конце концов, и парниковый эффект, несмотря на всю свою вредоносность, также способствует некоторому согреванию замерзающих граждан. Летом же изнывающему от жары человеку в большом городе деться некуда: куда ни глянь — толпы распаренно-взмокших горожан так и норовят прижаться поплотнее в автобусе, выкрадывая прямо из-под носа последний глоток свежего воздуха, оккупируют все лавочки в тенистых скверах и выстраиваются в дикие очереди перед лотками, с мороженым и газировкой.
Душным летом у жителя большого города, не желающего быть заживо изжаренным в этой высотно-каменной печке, есть только два выхода: кондиционер или отпуск — желательно с выездом в места с более благоприятными климатическими условиями.
Еще час назад капитан чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. У него было и то, и другое. Третий день отпуска, впереди было как минимум две недели ничегонеделания, а в кармане брюк лежала пара заветных билетов. Они с Катенькой намеревались поехать сначала в Сочи, а оттуда в Батуми. В общем, о таких состояниях и стечениях обстоятельств обычно говорят: жизнь прекрасна и удивительна.
О том состоянии, в котором он находился сейчас, говорят коротко: облом. Теперь у него остался только кондиционер.
Витрины отражали красавца мужчину в самом расцвете лет, рост за метр девяносто, косая сажень в плечах, лоб высокий, глаза ясные и добротой светятся...
Так вот ты какой, товарищ Ларькин! И ведь что особенно ценит в тебе начальство? То, что ты прекрасно умеешь косить под дурачка.
Э-эх! Что ж я маленький-то не сдох? Красавец мужчина скорчил гнусную рожицу и, украдкой обернувшись, показал Виталию язык.
Ступив на эскалатор метро, капитан придал своим мыслям величественный пафос и решил, что эти ступени становятся границей между его капризно-ленивым отпускным состоянием и работой. А в том, что работа начинается, сомневаться не приходилось.
***
R.
Виталию Ларькину было тридцать лет — золотое время, когда и голова уже на полную работает, и с мышцами ещё все в порядке. И с тем, и с другим у Ларькина, слава Богу, всё было о'кей. Хотя справедливости ради нужно отметить, что так было далеко не всегда. Детство Виталия было омрачено изрядным количеством лишних килограммов, оседающих, как правило, в нижней части тела, и неизвестно откуда регулярно появляющимися прыщами всех цветов и размеров. Двенадцатилетний Ларькин был подростком-переростком с массой разнообразных комплексов и постоянно грустными глазами, смотрящими куда-то внутрь.
Учился он всегда хорошо, даже слишком хорошо: в тот период его жизни отличные оценки были для него единственным способом удовлетворить свое самолюбие. А самолюбие было — да ещё какое! Просто до поры до времени оно дремало, убаюкиваемое постоянным чтением всяких книжек, уводивших Ларькина от серой, неуютной
