Ей было двенадцать, она еще не начала расцветать, когда, взглянув через стол на первом своем полувзрослом дне рождения, она увидела Фрэнка и влюбилась в него без памяти. И все это время, целых десять лет, тянулась к нему, ждала, надеялась, молилась, страстно желая, чтобы и он полюбил ее — не как кузину, а как женщину. Единственную женщину. Только он так и не полюбил.
Вместо этого Фрэнк увлекся другой. Втюрился в миленькую, забавную Джейн. А сейчас малышка стала его женой. Шарон не могла даже возненавидеть ее, хотя и очень старалась.
Не очень-то Фрэнк и Роберт походят на братьев, разве что оба высокие и широкоплечие, решила Шарон, с негодованием глядя на старшего кузена. Фрэнк был прекрасен теплой красотой юного бога солнца, его слегка вьющиеся каштановые волосы золотились на концах, в глазах синело летнее небо, кожа могла вызвать зависть любой кинозвезды. Роберт же больше походил не на бога, а на демона…
Как и Фрэнк, он унаследовал от бабушки-итальянки смуглый цвет кожи. Но у Роберта бронзовый оттенок был более насыщенным, в отличие от нежно-матового Фрэнка. И глаза были холодные, прозрачные, как ключевая вода, — глаза, способные с трех метров обратить твою кровь в лед… Его волосы темнее, чем у Фрэнка, не черные, но очень темные, с блестками расплавленного золота, янтарно мерцавшими в лучах солнца.
Шарон не была полной дурой. Она понимала, что физически некоторых женщин привлекает такой тип мужчин и что в своем роде, возможно, как говорила девушка на работе, он уникальный экземпляр. Но сама она никогда не находила его привлекательным. Она постоянно натыкалась на его нрав — этот острейший меч в непредсказуемо ловких, не знающих пощады руках, на который она столько раз яростно, очертя голову бросалась. Его сарказм, способен в клочья растерзать твою гордость, словно пума своими спрятанными в бархат когтями.
— Что, черт возьми, происходит? — процедил Роберт, поворачиваясь наконец к ней.
Шарон встретила его взгляд, готовая к схватке. Похоже, он еще толком не рассмотрел фотографию, и ей не терпелось сейчас же потребовать заветную находку обратно. Все мышцы у нее дрожали от напряжения.
— Мама и папа уехали, — неприязненно сообщила она. — Здесь только я…
— Именно тебя я и хотел видеть, — вежливо парировал Роберт, проходя мимо и опускаясь на корточки перед костром.
С чего бы это? — подумала Шарон, неожиданно для себя замечая, что любой другой мужчина в подобной ситуации выглядел бы смешным — в дорогом, безукоризненно сшитом деловом костюме, сияющих туфлях и белоснежной сорочке — и в такой позе. Но с Робертом все было совершенно иначе. И почему, задавалась она вопросом, костер — ее костер — дымит именно на нее, а не на него?
«Все в этой жизни против меня…» Глаза снова были на мокром месте. Она попыталась стряхнуть слезы, отчаянно заморгав. Роберт сардонически заметил:
— В чем смысл этого самопожертвования, моя дорогая кузина? Ведь не в том же, как кто-то в своих незрелых мечтах надеется, что из пепла этого слезливого действа возродится, словно Феникс, новая и еще более крепкая любовь к Фрэнку, которую он на сей раз разделит?..
— Конечно нет, — поспешно возразила Шарон, слишком ошеломленная внезапным сокрушительным выпадом, чтобы притвориться, что она не поняла вопроса. Только Роберт мог предположить такую подоплеку ее действий, только он мог так подло обвинять ее. — Если хочешь знать, — с горечью заявила она ему, — я всего лишь пытаюсь сделать то, что ты сам из года в год мне советовал — признать, что Фрэнк не… что он никогда… — Она замолчала. Чувства переполняли ее. — И вообще, проваливай отсюда ко всем чертям. Это не имеет к тебе никакого отношения… И у тебя нет никакого права…
— Я брат Фрэнка, — твердо напомнил он ей. — И, как брат, обязан защищать его брак и его от…
— От чего? От меня? — Шарон горько засмеялась. — От меня… От моей любви…
— Твоей любви, — передразнил ее Роберт, скривив губы. — Ты даже еще не начала понимать значение этого слова. Со стороны может показаться, что ты взрослая двадцатидвухлетняя девушка, но внутри ты еще подросток, — уничтожающе заявил он, — подросток, способный нанести вред себе и другим.
— Я не подросток, — оскорблено возразила Шарон. Щеки ее вспыхнули.
— То, что ты не можешь контролировать свои чувства, говорит о противоположном, — холодно заметил Роберт. — И, как подросток, ты явно испытываешь удовольствие, упиваясь несчастьем, которое ты сама себе изобрела, этой своей… своей бесконечно раздуваемой «любовью», которую, как ты говоришь, ты испытываешь к Фрэнку. Но тебе, чтобы оставаться собою, приходится и всех остальных втягивать в этот сусальный сюжет.
— Это неправда! — воскликнула Шарон, вскипая от негодования. — Ты…
— Это правда, — безжалостно заявил Роберт. — Вспомни, как ты вела себя на свадьбе… Думаешь, там был хоть один человек, который не видел бы, что ты делаешь и вообще в каком состоянии находишься?
— Я ничего не делала, — возразила Шарон. Теперь ее лицо стало совершенно белым.
— Делала. Ты пыталась заставить Фрэнка чувствовать себя виноватым, а всех остальных — жалеть тебя. Но ты не жалости их заслуживаешь, а презрения. Если бы в самом деле любила брата — по-настоящему любила, — ты бы поставила его счастье выше своих эгоистичных надуманных страданий. Говоришь, что ты больше не девчонка, что ты повзрослела… Ну тогда и веди себя как взрослая.
— У тебя нет никакого права так говорить со мной. Ты вообще не представляешь, что я чувствую и как…
Она застыла, когда Роберт артистически громко расхохотался — резкий, надменный смех расколол ранние сумерки.
— Не представляю? Очаровательный мой ангел, да весь город знает о твоей всепожирающей страсти.
Шарон молча впилась в него взглядом.
— Нечего сказать? — усмехнулся он.
У Шарон ком подступил к горлу. Действительно, многие знали, что она испытывает по отношению к Фрэнку. Она не могла этого отрицать. Но не потому, что она выставляла свою безответную любовь напоказ, чтобы заставить Фрэнка чувствовать себя виноватым, как только что несправедливо упрекнул ее Роберт.
Она же была совсем ребенок, когда впервые в жизни влюбилась, и просто не могла осмотрительно контролировать каждый свой шаг. Это чистое, совершенно невинное влечение длилось так долго, что окружающим легко было многое заметить. Но она никогда, ни по какому поводу не пыталась управлять Фрэнком — что бы ни говорил Роберт — и тем более не упивалась наигранным страданием, чтобы кто-то еще посочувствовал ей.
Конечно, она сожалела о том, что родственников беспокоила ее привязанность к Фрэнку. Иначе зачем в тот вечер, когда Фрэнк и Джейн объявили о своей помолвке, она молча поклялась, что найдет какой-то способ разлюбить его?
