Думаю, любой на месте Попова, испортив столько соседского имущества, пришёл бы в ужас, принялся бы проклинать судьбу и рвать на себе волосы. Но не таков был мой друг. Он, по своему обыкновению, уселся в глубокое кресло и принялся о чём-то раздумывать. Я же с горечью продолжал досмотр столовых принадлежностей, напоминавших обгоревшие головни.
— Да не грустите, вы так. Знаете, у меня есть для вас ещё одно определение.
— Определение чего? — не понял я.
— Есть такой термин «артефакт». «Артефакт» означает некое закономерное отклонение от намеченного результата опыта. И «артефакт» мне нравится даже больше, чем полицейско-криминологический термин «вещественное доказательство». А вам?
У этого невозможного человека оставалось желание шутить! Мне не оставалось ничего иного, как последовать его примеру.
— Из всех ваших каламбуров мне серебро всего дороже! — засмеялся я саркастически.
— Кажется, у меня появилась новая идея, — не замедлил отозваться из угла профессор.
— Опять идея? — меня словно пчела ужалила. — Только чур, не брать из павловского дома ничего!
— Что вы так пугаетесь, Буревестник? А ещё фронтовик, — покачал головой Александр Степанович.
Он привстал со своего места и принялся расхаживать взад и вперёд.
— Я не пугаюсь, а просто ума не приложу, что мы теперь скажем Ивану Петровичу, — заметил я.
— Не отпечатки пальцев бандитов, а самого пропавшего следует искать. Моя идея звучит так: «Собака Павлова».
— Знаменитую собачку украдём?
— Ну, разумеется.
— Увольте меня от ваших идей! Не согласен!
— Помилуйте, кто лучше павловского Цербера знает своего хозяина? Цербер — прекрасный пёс, и он в два счёта наведёт нас на след похищенного академика.
С этими словами Попов прекратил ходить взад-вперёд и снова уселся в кресло. Признаюсь, вздох облегчения вырвался в ту секунду из моей груди. Всё гениальное просто. Не знаю, почему мне самому не пришла в голову эта спасительная идея?
Итак, мы направились к дому нашего соседа во второй раз за этот день. Собака, пролаявшая всю ночь без остатку, теперь молчала и даже не скулила.
Когда мы подошли к грозному Церберу, тот лежал возле будки, прикованный цепью в самом скорбном положении, и лишь однажды жалобно вильнул хвостом при нашем появлении.
— Видите, что делает голод с животными? Волкодавов он превращает в ручных пуделей, — заметил Александр Степанович.
— Может, у него желудочный сок кончился? — сделал я осторожное научное предположение.
Дело в том, что с трудами Павлова я, разумеется, был ознакомлен. И знаю его книжку «Лекции о работе главных пищеварительных желез» про рефлексы у собак, как свою собственную. Мы напоили Цербера из мисочки и добыли ему небольшой кусок мяса. Цербер поел и немного оживился. Однако, и я, и мой друг были уверены, что с таким слабым животным невозможно долго идти по следу похитителей. Следовало приводить павловского пса в чувство и ждать, пока он восстановит силы. А потеря времени была для несчастного академика сейчас, быть может, смертельно опасна! Но что же делать, из-за неудачного эксперимента с вилками и полученных опытным путём артефактов мы слишком долго провозились в доме и не подумали о решении, лежащем на поверхности. Я дописываю эти строки и наблюдаю за профессором, который в эту минуту пытается поставить Цербера на ноги. Тот ни в какую не хочет.
И снова записи, сделанные А.М. Горьким
Слава Богу, Цербер пришёл в себя. Теперь нельзя терять ни единой секунды. Мы сняли с грозного сторожа цепь. Я нашёл в сарае у Павлова старый ошейник, а Попов принёс из дому моток электрических кабелей. Общими усилиями кое-как нам удалось смастерить поводок. Теперь пора отправляться в путь.
С собой мы взяли стоптанную домашнюю туфлю академика, дабы время от времени напоминать псу запах хозяина. Цербер, на наше счастье, сразу взял след, и мы рванулись за ним. Я очень опасаюсь за здоровье моего друга, но Попов утверждает, что быстрая прогулка ему полезна. Лишь бы пёс не гнал, что есть мочи. Сейчас я пишу, сидя на пенёчке. Мы сделали небольшой привал. Вокруг поют соловьи, и настроение самое весеннее.
Продолжение записей
Цербер рвался с поводка и бежал всё быстрее с громким лаем. Мы еле поспевали за ним. Тропинка извивалась и становилась уже и уже.
— Как далеко они бедолагу утащили? — проронил я.
— Не сомневаюсь, жизнь нашего соседа в страшной опасности, — тихо отозвался Александр Степанович.
Внезапно лес закончился, и перед нашим взором предстало широкое пространство, уходящие краем в глубокий обрыв. Словно невидимый собиратель выдернул разом марку, а заменить на другую не успел.
Мы увидели комья свежевырытой земли и небольшой холмик, сделанный явно недавно. Повинуясь внутреннему порыву, одновременно и не сговариваясь, Попов и я стянули с голов шляпы и постояли так в тишине минуту. Последняя надежда растаяла, подобно куску сахару в горячем кипятке. Суета этой гонки и внутренне напряжение сменились глубоким горем. Никаких сомнений не осталось: перед нами лежала свежевырытая могила, в которой покоились бренные останки академика, светила науки мировой величины.
— Могила несчастного найдена. Теперь остаётся узнать, что привело к такому концу, — вымолвил Попов и прочёл полагающуюся в таких случаях молитву.
— Боюсь, загадка не из простых, — подтвердил я.
Анализируя позднее тот момент, мы с профессором пришли к единодушному заключению, что поддались оба внутренней эмоции, не обратив внимания на безудержный лай Цербера. Внутренние переживания оказались сильнее внешних факторов-раздражителей и рассудка.
Поэтому странным и зловещим, словно гром среди ясного неба, показалось нам раздавшееся тихое покашливание и невнятное бормотание.
— Какие негодяи, а?
Мы поскорее натянули на головы шляпы и сделали несколько шагов в направлении голоса. Тяжкий груз свалился с моей души. Попов тоже вздохнул с облегчением. Перед нами на толстой ветке сидел пропавший академик. Он был одет в тренировочный костюм. Плечи старика обвисли, штаны в грязи, лицо измождённое и исхудавшее. Мы бросились на шею Павлову, гонимые любовью и радостью увидеть живым того, кого минуту назад сами мысленно похоронили.
— Что с вами? — закричали мы с Поповым в один голос. — Вы ранены?
— И где бандиты? — добавил я.
— Именно бандиты, будь они прокляты! Решили по лесу трубопровод вести, — великий физиолог показал в направлении разрытой канавы, отстраняясь от нас. — Мне ужасно неловко принимать вас в таком затрапезном одеянии.
Мы дружно принялись успокаивать старика и уверять его, что нам совершенно безразлично, в каком он костюме.
— Зато мне совсем не безразлично, — буркнул спасённый.
Едва Павлов произнес эти слова, как груз усталости и изнеможения от пережитого навалились на него. Он закрыл глаза и замолчал.
— Думал, сдохну тут, как последняя собака, — вяло промямлил он и принялся отковыривать налипшую грязь от штанины.
Мне показалось на короткий момент, академик готов был расплакаться, но он быстро взял себя в руки. Мы попытались осмотреть повреждённую ногу, но раненый только морщился и отодвигался от нас в сторону.
— Чего вы уставились? Закрытых переломов никогда не видели? — крикнул Павлов, и добавил требовательно. — Дайте же, наконец, мне пить!
К великому разочарованию физиолога, питья у нас с собой не оказалось. По иронии случая, из личных вещей академика мы догадались прихватить лишь его домашний тапочек, вещь в данных обстоятельствах совершенно бесполезную.
Стоит ли говорить, каких усилий нам стоило вернуться назад. Идти Иван Петрович совершенно не мог. Нам с моим другом пришлось соорудить из веток и проводов от ошейника носилки. На носилках, крайне медленно и ежесекундно боясь споткнуться и уронить бесценную ношу, мы двинулись в обратную дорогу. В пути мы делали остановки, бережно опуская носилки на землю. Тогда мы с Александром Степановичем тихонько переговаривались. Павлов стонал и на чём свет стоит ругал неизвестных строителей, а заодно и нас, забывших прихватить воду.
— До чего же он тяжёлый, — не мог не пожаловаться я шёпотом, так, чтобы раненый не услышал меня. — Да ещё и ругается постоянно. Будто он не по своей милости здесь оказался.
— Тяжёлый, в прямом и переносном смыслах. Тем более, не станем отплачивать упрямцу своей неприязнью, — тоже шёпотом отозвался профессор.
Наконец, мы с величайшей осторожностью внесли старика в дом и уложили на кушетку.
Академик Павлов снова попросил стакан воды. Я немедленно побежал на кухню и принёс.
— Так-то лучше, — причмокивая губами, отозвался он с кушетки, напившись и отпихнув стакан. Лицо слегка порозовело, но гримаса боли не покинула его. Из-под насупленных бровей нас рассматривали колючие глаза.
