— Так-то лучше, — причмокивая губами, отозвался он с кушетки, напившись и отпихнув стакан. Лицо слегка порозовело, но гримаса боли не покинула его. Из-под насупленных бровей нас рассматривали колючие глаза.
Затем в нескольких резких выражениях Павлов пояснил, что произошло. С недавних пор академик решил заняться спортом для поддержания рабочей формы. Он пренебрёг советами врачей. Привыкший всё самостоятельно проверять на практике, Иван Петрович решил в тот роковой день совершить длинную пробежку (для своего возраста почти что марафонский забег), длиною в пять километров. Пробегая по лесу самый трудный участок, он споткнулся о корягу и сломал себе ногу.
— Ни выбраться самостоятельно, ни позвать на помощь, — сокрушался академик. — Экая оказия!
— Мы предполагали, что вас похитили и даже убили! — сказал я.
— Кому я нужен? Старая развалина, — отозвался Павлов. — Теперь и подавно.
— Тем не менее, хороший хирург сейчас был бы как нельзя кстати, — не терпящим возражений тоном заключил мой друг и отправился на поиски доктора.
Я всё время оставался с больным. В спальне академика внимание моё привлекло странное устройство: бесколёсный велосипед. Заднее колесо отсутствовало напрочь, а вместо переднего приделаны были толстые кожаные ремни. Бесколёсное устройство стояло на массивной проржавевшей подставке. Я хотел было спросить Павлова о пропавших колёсах, однако ситуация была неподходящая.
Наконец, Попов вернулся и привёл с собой долгожданного хирурга. Осмотр ноги академика и произведённая доктором операция заняли несколько долгих часов. Уже давно спустилась ночь, а мы с профессором всё ещё находились в доме Ивана Петровича с намерением проявлять заботу и приятною беседой утешать нашего соседа. Павлов лежал, глядя отсутствующим взглядом в потолок. Я обдумывал, как лучше доложить старику про порчу столового серебра.
— Доброе утро. Как хорошо, что Цербер вас отыскал, — сказал Попов. — Мы вас, признаться, уже похоронили. Не правда ли, настоящее пасхальное чудо?
— Что за чушь вы мелете? — слишком энергично для тяжелобольного отозвался с кушетки академик. — Религия есть самый обыкновенный инстинкт.
— Зачем же вы ставите человека на одну ступень с крысой? — возразил Попов.
— А человек и есть крыса, только высшего порядка. Адаптировавшаяся к внешней среде, — лицо Павлова вновь исказилось, как от приступа боли.
— Душевные порывы — тоже рефлекс?
— Прекратите, тошно, — фыркнул академик.
Он попытался встать, но боль в ноге напомнила о себе. Видимо, разговоры о душе вызывали в нём страстное неприятие.
— Пойдёмте, — обратился ко мне Попов. — Больному сейчас не следует волноваться. Не станем слишком уж надоедать ему. Эмоции, как известно из трудов Ивана Петровича, есть регулятор физиологической деятельности.
Старик-учёный только слабо кивнул, потом закрыл глаза, давая нам понять, что не желает с нами разговаривать.
На цыпочках мы вышли от Павлова и направились к Попову. Цербер с лаем бросился за нами следом. Меня это слегка обескуражило: пёс пошёл за нами, людьми ему малознакомыми, а в доме хозяина оставаться не пожелал. Попов погладил его по холке и не стал прогонять. Дома он покормил Цербера и отвёл ему место у порога. Мне же всё не давала покоя картина увиденного.
— У него так не убрано. Запах такой… тоскливый.
— Что вы хотите, старый, одинокий человек, — промолвил Попов. — Я тоже в первую минуту подумал, его дом вверх дном бандиты перевернули.
— Скажите, Александр Степанович, что за странное устройство у Павлова в кабинете? Велосипед, а без колёс.
— Ах, вот вы про что! Это же машина для тренировки мускулов, велотренажёр.
— Что же, старик крутит педали и никуда не едет?
Мне представилось, как одинокий, всеми забытый Павлов сидит на своём неподвижном велосипеде и думает, что несётся вперёд, оставаясь на месте.
— От одиночества и ужаса смерти уехать пытается, — сказал я.
— Вам пора браться за новый роман, — улыбнулся Попов. — Знаете ли, дорогой друг, творить добро куда как проще, если взывающий о милосердии учтив и благовоспитан. А если нет? Как быть тогда?
— Вот именно, — не мог не согласиться я.
— Пусть и он удостоится нашей милости, — промолвил мой учёный друг.
— Вот именно, — снова не мог я не согласиться, — А где, кстати, его жена?
— М-м, готов поручиться, такого характера, как у Павлова, и святой не выдержит. Не удивлюсь, если жена его оставила. Я где-то читал, что и настоящий Павлов был страшно вздорным человеком. Вот, выходит на марке его точно нарисовали. Теперь любуйтесь на его изображение.
— Отталкивающее впечатление.
— К сожалению, дорогой Буревестник, почти в каждом учёном сидит вот такой гордец Павлов. Сделаем выводы.
Окончание истории о пропавшем академике
В доме Александра Степановича я от нервных потрясений и переживаний выпил три чашки чая с малиновым вареньем и засобирался уже идти к себе прилечь и отдохнуть.
— Да, чуть не забыл. Что мы с артефактами делать станем? — задал я вопрос, мучивший меня всё это время.
— Вилки отдадим. Зачем нам они?
— А Цербер?
— Цербер свой долг выполнил, — заключил профессор. — Он, похоже, к нам привязался и сам отсюда не уйдёт. Пусть пока у меня поживёт. Нам же придётся несколько дней регулярно навещать больного.
Попов воспринимал случившееся совершенно спокойно, будто речь идёт не о серебре и чужой собаке. А я никак не мог успокоиться.
— Если бы произошёл взрыв или пожар, когда вы слили в ведро эту вашу кислоту? Чем бы мы стали тушить?
— Пирогами, и блинами, и сушёными грибами, — отозвался Попов.
— Вам бы всё смеяться.
Вместо разъяснений мой учёный друг вышел в лабораторию и принёс оттуда небольшой сероватый пакетик с красным крестом и надписью «Бекингъ Паудеръ» Kings Cross, 1731 г. и протянул его мне. Цербер растянулся у ног Попова и смотрел на меня преданными глазами. Вот же, собака, а всё понимает. Я прочёл «Kings Cross» и воспоминания о поездке в Англию разом нахлынули на меня. «Номер по каталогу Михель 1731», — словно молния пронеслось в моей голове.
— Это оттуда? — показал я пальцем на окно. — Вы получили ответное письмо от Дианы?
— Вовсе нет! — расхохотался Попов. — Уверяю вас, дорогой Буревестник, порошок не имеет к нашей лондонской миссии никакого отношения. Я взял его на кухне, чтобы показать, чем можно тушить пожары. Ведь вы же сами спросили. Так вот, пекарский порошок при добавлении в него уксуса даёт эффект образования пены. Конечно, пирогами и блинами вполне возможно тушить пожары. Вернее порошком. Корней Чуковский взял за основу именно этот химический принцип в своём детском стихотворении «Путаница».
— Не смешно, — парировал я. — Зачем же мешать литературу с наукой?
— Хотя бы потому что литература создала «Науку и Жизнь». Вы и ваши друзья-литераторы подчас слишком усложняете простые вещи и, наоборот, не видите очевидного. Ваш коллега пытался лишь кратко объяснить принцип работы огнетушителя. Современники, как всегда, его не поняли. Не хотите написать статью об этом в ваш любимый журнал?
— Не хочу. После того, как вы испортили посуду, забрали себе чужого пса и могли довести дело до пожара!
— Вы всё с ног на голову ставите, Буревестник, — отозвался Александр Степанович.
— Извольте же тогда поставить ноги обратно на землю!
— Я понимаю так, что не в вилках дело, а в том, как мы с вами вели себя. Смогли мы достичь результата или нет? Есть ли вам в чём упрекнуть себя?
— Мне нет, — отозвался я. — Вы, а не я перепортили добро академика!
— Видите. Вот и идите с Богом.
Мы распрощались, и я заспешил домой. Мне по возвращении всю ночь не давала покоя мысль о пожарном порошке, зашифрованная в стихах таким хитроумным способом. Быть может, и правда — взять и написать статью в журнал?
Мне порою кажется, Попов смеётся надо мной. По глубоком размышлении решил пока повременить со статьёй. Если окажется, что всё это поповские шуточки, позору будет на весь наш марочный альбом.
P.S. В последующие дни я дважды хотел навестить Павлова, нельзя же бросить его одного — хромого, беззащитного, оставленного нами по недоразумению без посуды. Но он всякий раз кричал мне через запертую дверь одни бранные слова и ругательства. В последний мой приход великий учёный запустил в дверь какой-то тяжелой штуковиной. Пришлось прекратить бесполезные попытки проникнуть в дом.
На улице завыла собака.
Детективная история из неопубликованных дневников Алексея Максимовича Горького
В один из ненастных дней дождь зарядил с раннего утра. Он моросил без конца и обещал идти до позднего вечера и всю ночь в придачу. Такими днями так богат наш календарь природы средней полосы, что об этом и не хочется писать. В альбоме — не многим лучше.
