-- Ну так как, есть сухой путь, или упорствуешь?
-- Англия - остров, - прошептал дрожащими губами юноша.
Елисавет взяла его за подбородок и повернула к себе готовое покраснеть от слез лицо.
-- Остров. Ну, конечно, остров, - устало согласилась она. - Но это скучно. Разве нет?
Иван молчал.
-- Или вы думаете, я карт отродясь не видела? -- она помедлила и продолжала с чуть грустной улыбкой: - А они соглашались. Теперь ушли и смеются, что их государыня вздумала в Англию без корабля ехать. Тоска.
Иван чувствовал ее сильные теплые пальцы на своем подбородке и жалел их за какую-то негосударственную беззащитность.
-- Пойдем со мной, - сказала она и, повернувшись пошла к двери, уверенная, что он следует сзади.
-- Иди, тумба. - Петр подтолкнул его в спину.
-- Как же, братец? Я же просил... Княжне я ведь слово дал...
-- Иди, ничего с тобой не сделают. Видишь, женщина побеседовать хочет.
Иван поднялся по деревянной резной лестнице. Над розовой капризно изогнутой спинкой дивана, на котором расположилась Елисавет, висела картина Буше, напористая куртуазность которой устыдила юношу.
-- Сколько висит, все не могу понять, о чем, кто такие? -- Улыбнулась императрица. - Растолкуйте мне ее сюжет.
-- Это картина словного французского мастера Буше, -- начал запинаясь Иван. - Молодой Буше стремился формами подражать великому Рубенсу, что можно усмотреть из образа лидийской царицы Омфалы, державшей в плену юного Геркулеса. Геркулес и Омфала полюбили друг друга, но не могли соединиться, ибо положение их было слишком различно. Наконец, любовь победила все преграды. Эта картина изображает нам счастье совокупления страстных любовников, отринувших мирские условности.
-- Какова же главная задумка? -- с любопытством спросила Елисавет, ощупывая Ванечку насмешливым взглядом.
Больше всего на свете ему хотелось в тот момент сбежать, и он не смог ответить ничего связного, даже не справился с дрожью рук и голоса.
-- Мне кажется, -- продолжала женщина, -- задумка Буше была в том, что перед любовью все положения отступают. Не так ли?
Ванечка отчаянно закивал.
-- Съешьте яблоко и успокойтесь, - снисходительно улыбнулась она, протягивая ему на ладони крохотную пунцовую китайку. Яблоко было горьким.
Менее чем через месяц он снова стоял здесь, и ему уже было все равно. Отъезд Гагариной за границу, похожий на бегство - ни словечка, ни строки. Многодневная изматывающая осада двоюродных братьев, доводившая до ночных истерик. Он не полез в петлю, и не бросился вслед за княжной ломать прутья своей клетки, просто протопил ее письмами печь и отправился сюда. Фавор? Пусть. У него больше нет сил.
Шелковые занавески на окнах. Над диваном в прихотливой раме все тот же Буше.
-- Продолжите мне толкование этой картины, - приказала Елисавет.
Таким вот голосом прикажет раздеться, ложиться, начинать, и он все сделает. Страшно? Стыдно? Все равно.
-- Это картина славного французского мастера Буше...
Утром императрица сказала Петру Шувалову:
-- Оставь его. Надо же и меня кому-нибудь уму-разуму учить, а то я так и помру старой дурой.
Скоро ли? Ни звука. Часы отстучали половину четвертого. Раскрылась дверь. Священник, еще люди, великий князь с дурацкой улыбкой, заплаканные глаза великой княгини, девка с тазом теплой воды, и в глубине комнаты огромная кровать с бугром тела Елисавет. Ему делают знак войти. Он остается с ней один, только по холодку сквозняка в спину, понимая, что дверь закрыли не до конца, и в щель смотрят, слушают...
Шувалов сел возле императрицы и низко наклонился. Его руки пылали, теперь Иван Иванович испугался, что они слишком горячие.
-- Лиза, -- сказал он по-русски.
Ее опавшее лицо заколыхалось, бесцветные губы шевельнулись.
-- Птичка.
Комок, вставший в горле у Шувалова, попер вверх. Он скорее понял, чем услышал, что Елисавет просит его наклониться еще ниже, к самому ее лицу. Когда Иван Иванович почувствовал на своем ухе ее дыхание, она вдруг сказала:
-- Прости меня, Птичка.
Он обмер. Потом поймал взглядом ее взгляд и, глядя прямо в глаза, твердо и тихо произнес:
-- Я был с тобой очень счастлив.
-- Прости меня, Птичка, - повторила женщина, ее бессильная большая рука наползла на его ладонь.
-- Я люблю тебя, Лиз, - он не говорил ей этого годами, а по-русски не говорил никогда.
Слабая улыбка осветила ее глаза и, повинуясь внезапному чувству Иван Иванович поцеловал императрицу в безответный ободок губ, долго и страстно, как не целуют умирающих.
-- Уезжай. - Елисавет смотрела прямо перед собой.
Иван Иванович растерялся.
-- Здесь тебе не дадут...
-- Я знаю, -- он кивнул и замялся, -- но университет... возможно...
-- Не будет больше университета, Птичка.
-- Но Лиз... - голос Ивана Ивановича зазвучал отчаянно.
-- Ничего больше не будет, - государыня устало отвернулась. - Уезжай.
Глава 2. БЛЕСК И НИЩЕТА РЕЗИДЕНТА
декабрь 1762 года. Вена.
Сырой воздух проникал в камеру сквозь не зарешеченное окно. Арестант ворочался на вонючем пролеженном матрасе и погромыхивал наручниками. Кандалы на него не надели: все-таки важная птица -- секретарь французского посольства шевалье Шарль д' Эон де Бомон. Но дело, за которым его застали, не терпело мягкосердечия. Шутка ли: пронырливый лягушатник проник в будуар самой королевы и едва не обесчестил ее!
Шарль перевернулся с боку на бок и поежился. Ему не дали даже одеяла. Между тем, ветер с Темзы крепчал, и продуваемая насквозь камера походила на корабельный кубрик -- того и гляди начнет раскачиваться.
Шевалье де Бомон не принадлежал к тем, кто унывает в передрягах. Ему было за тридцать, более десяти лет он служил резидентом французской разведки и повидал много такого, о чем предпочел бы забыть. Сейчас секретарь размышлял над вопросом, как очутился в башне Ньюгейтской тюрьмы для умалишенных. Лучшего места для него, конечно, не нашлось!
Шарль потер ладонями грязное осунувшееся лицо. Мысль о том, в каком состоянии будет кожа после недельного пребывания в крысятнике, не добавила ему оптимизма. Но он прогнал ее, как гонял своих серых хвостатых соседей. Сейчас надо было думать о причине провала, вспомнить детали, перебрать в голове подробности...
Три недели назад из Парижа пришло новое предписание. Ему поручалось переговорить с королевой Шарлотой. Сделать это казалось нетрудно. Как посольский чиновник де Бомон был вхож ко двору. К тому же в девичестве королева звалась герцогиней Мекленбург-Стрелицкой, и отец Шарля был на короткой ноге с ее родными. Встретив в Лондоне приятеля детских игр, милая дама несказанно обрадовалась и принимала его запросто, как старого знакомого. Обаятельный насмешник пришелся как нельзя кстати в ее маленькой веселой кампании. Словом, версальские начальники знали, кого посылать с миссией.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
