говорю я, потирая лицо. Мне бы очень хотелось, чтобы я не вела этот разговор с отпечатком ковра в офисе Деб на моей щеке. Должно быть, я выгляжу так непрофессионально.
— Мне очень жаль. Если бы это зависело от меня, ты бы никуда не поехала.
Я тупо киваю, не обращая внимания на ее слова. Я понимаю, что она не хочет меня отпускать — она всегда была добра ко мне, — но это лишь показывает, насколько непостоянна эта индустрия, что эта компания совсем не ценит меня.
Я сглатываю кислый вкус во рту, деревянно поднимаюсь, чтобы снова собрать свои вещи с пола, затем иду к своему крошечному столу в углу офиса Деб, стараясь не обращать внимания на жжение в глазах, пока трясущимися руками собираю свои вещи.
Не плачь. Не доставляй им удовольствия.
Дело не только в унижении от того, что меня не выбрали остаться, но и в страхе, грызущем живот от осознания того, что мне придется вернуться домой посреди дня, в пустую квартиру. Моя работа — это… ну, была моя жизнь. Она была моей целью, моей путеводной звездой, моей причиной вставать с постели по утрам. Без нее я не знаю, кто я.
Несмотря на то что я работаю в компании уже много лет, мне требуется всего пять минут, чтобы собрать вещи со своего стола. Деб пытается долго прощаться со мной, рассказывая, как сильно она меня ценила, как будет скучать, но я оправдываюсь и ухожу. Каждое слово из ее уст только подтачивает нож.
Я больше ни с кем не прощаюсь, выбегая из здания, — жгучее чувство унижения грозит пролиться слезами при малейшем толчке. Воздух прохладный, когда лифт выпускает меня на парковку, а руки сжимают коробку с вещами из моего стола. В ней немного: тетради, ручки, степлер, фоторамка с фотографией меня и моих родителей на выпускном и маленький грустный суккулент, который уже полгода находится на грани смерти.
Теперь он точно умрет. Я в этом уверена.
Я бросаю коробку в багажник машины и пробираюсь к водительской стороне. Как только дверь закрывается, я упираюсь лбом в руль и издаю низкое "ухххххх".
Мне двадцать пять, и я безработная. Что, черт возьми, мне теперь делать?
К тому времени, когда я приезжаю домой, я в ярости. Как эта компания посмела избавиться от меня как от ненужной траты, как будто я не отдала им несколько лучших лет своей жизни?
Я врываюсь в свою квартиру, бросаю коробку с письменными принадлежностями на кухонный стол и захлопываю за собой дверь. Солнце ярко светит сквозь открытые жалюзи, и, когда я достаю шнур, чтобы закрыть их, мне приходится прикрывать глаза. Я не привыкла быть дома в это время суток — обычно я по локоть погружена в электронную почту или беру кофе у штатного бариста в холле нашего здания. Я теряю счет времени, когда нахожусь на работе, гудя от энергии оживленного офиса, находясь в постоянном потоке входящих задач, которые держат меня в напряжении весь день. К тому времени, когда я выхожу из здания, небо чаще всего становится пурпурным. В действительно продуктивный день оно становится абсолютно черным.
Но сегодня утром оно было ярко-голубым, и я ненавидела каждую минуту дороги домой. Мне было противно видеть соседей, обрезающих свои розы, ходоков, возвращающихся со своего ежедневного маршрута, чтобы весь день заниматься бог знает чем. Почему эти люди не на работе?
Я живу в этом районе Кремниевой долины только потому, что он близко к офису, а не потому, что люблю его. Я чувствую знакомую тоску по дому, которую привыкла отгонять от себя за годы, проведенные вдали от Нью-Йорка. Если бы я была на работе, с горечью думаю я, то была бы слишком занята, чтобы думать об этом.
Я оглядываю свою квартиру — место, которое я видела уже много раз, но никогда не останавливался, чтобы обратить на него внимание. Стены выкрашены в непритязательный бежевый цвет, а диван — угольный трехместный, который достался мне вместе с квартирой. Да и вся мебель тоже. Я никогда не задумывалась об этом, потому что не проводила здесь много времени. Но сейчас…
Неловкость пробирает меня до костей от осознания того, что у меня ничего не запланировано на оставшееся время… ну, сколько бы времени мне ни потребовалось, чтобы найти другую работу. Не помню, когда в последний раз у меня было столько свободного времени, простирающегося передо мной, как бескрайний горизонт. Кого-то такая перспектива может привести в восторг, но только не меня.
На самом деле я чувствую себя неважно.
Я падаю на диван и тянусь к ноутбуку, отчаянно желая что-нибудь сделать. Начну с того, что выложу свое резюме. Будучи ассистентом, я обзавелась множеством контактов, так что у меня нет недостатка в людях, к которым можно обратиться. Чем раньше я начну, тем лучше. Мне следовало сделать это несколько месяцев назад. Нет, Деб была права — много лет назад.
Моя роль помощницы Деб должна была продлиться всего полгода, может быть, год. Я согласилась на эту работу, полагая, что меня повысят, как только я проявлю себя, и Деб при каждом удобном случае говорила мне, насколько ценным сотрудником она меня считает, что хочет повысить меня как можно скорее. Это не ее вина, что я оказалась здесь. Это моя. Когда исполнился год, я должна была начать активно искать новые роли. Я должна была понять, что, несмотря на лучшие намерения Деб, повышение не упадет мне на колени, сколько бы инициативы я ни проявляла, сколько бы ночей ни работала.
Мои пальцы зависли над клавишами, пока я обдумывала варианты. Я не хочу устраиваться на другую работу ассистентом. Я квалифицированный менеджер проектов, и пришло время получить работу, которую я заслуживаю. Это будет не так просто, как устроиться еще одним ассистентом, но я должна бороться за это. Мне надоело, что мои таланты не используются.
На самом деле то, что меня отпустили, может быть, и к лучшему. Замаскированное благословение и все такое.
Мне уже почти удалось убедить себя в этом, когда зазвонил телефон. На экране высвечивается имя отца, и внутри меня поднимается отчаяние.
Черт. Кого я обманываю? Это не гребаное благословение.
Я откладываю ноутбук в сторону и тянусь за телефоном, сглатывая внезапный комок в горле. — Привет, папа.
— Привет, Сладкоежка.
Я фыркаю от его утешительного голоса. Как будто он знает.
— Я звонил тебе в офис, но ответил кто-то другой и сказал, что ты там больше не работаешь.
