вонзить зубы глубоко в свежую плоть.
Я поправляю платье, одергиваю пониже, прикрывая колени. Бросаю мимолетный взгляд в зеркало, привожу волосы в порядок. К сожалению, внутри себя порядок навести гораздо труднее. Я напряжена как струна, звенящая тетива лука. Я готова сорваться в любой момент. Но самое худшее заключается в том, что я уже тоскую по грубым пальцам, еще пару секунд назад причиняющим боль. Во мне неумолимо нарастает саднящее ощущение пустоты.
Чертков опускает стекло.
– В чем дело? – спрашивает по-итальянски.
Интересно, когда он успел выучить язык настолько хорошо, еще и произношение отточил практически до совершенства. Я смотрю на него так, будто вижу впервые. Пожалуй, он бы мог сойти за итальянца, если бы захотел. Да что там. Он бы мог сойти за кого угодно.
– Вы остановились в запрещенном месте, – раздается ответ на английском.
Я направляю все внимание на этого неизвестного собеседника. Сначала мне кажется, что это совсем мальчишка, юный паренек, но чуть позже, разглядев его лицо, я понимаю, что этому человеку лет сорок, не меньше, просто он кажется подростком за счет тщедушного телосложения и низкого роста.
– Вы кто? – холодно произносит Чертков. – Полицейский?
– Я законопослушный гражданин, поэтому полицейских уже вызвал, – говорит незнакомец, растягивая и коверкая слова в свойственной американцам манере. – Нельзя просто брать и останавливаться посреди дороги, еще и не включая аварийный…
Он продолжает свою речь, но все слова обращаются в белый шум для меня. Я не вижу лицо Черткова в данный момент, но я чувствую его настроение как свое собственное, и это пугает до мороза под кожей.
Сейчас произойдет что-то страшное и непоправимое. Если только я не вмешаюсь.
– Послушайте, – обращаюсь к нему по-английски. – Мы с мужем торопимся в больницу. Я… Боюсь у меня может случиться выкидыш. Час назад начались сильные спазмы в животе.
Для большей убедительности я обнимаю себя руками, слегка сгибаюсь, наклоняясь вперед.
– Муж остановился здесь только потому что я попросила. Мне показалось, началось кровотечение. Это… это все по моей вине. Понимаете?
Я изображаю слабое подобие улыбки. В конце концов, женщина в таком состоянии не может улыбаться, растягивая губы чуть не до ушей.
– Мадам, не знаю как у вас в Италии, но в Америке, откуда я родом, правила нарушать нельзя. Подобным образом вы подвергаете опасности не только себя, но и других участников дорожного движения. Понимаю, что у вас своя ситуация, но почему остальные должны от этого страдать?
– Мы спешим, правда, – тихо проговариваю я, осознавая, что от волнения немеет и заплетается язык. – Я уже теряла ребенка. Я не хочу, чтобы это снова повторилось, пока мы будем дожидаться полицию.
– Можете не дожидаться их, – мужчина посмеивается. – Я сам дождусь и сообщу им номер вашего автомобиля.
– Пожалуйста, я…
– Значит, вы не отмените вызов? – уточняет Чертков, перебивая меня, причем демонстративно на итальянском языке.
– Нет, конечно, – американец закатывает глаза. – И вообще, приятель, ты мог бы быть приветливее, как твоя жена. Раз уж я обращаюсь к тебе по-английски, мог бы ответить…
Завершить фразу он не успевает.
Чертков открывает дверь. Так резко, что мужчина отлетает в сторону, не удержав равновесия. Вскрикивает, стонет, бормочет что-то неразборчивое.
Чертков выходит из авто, хватает его, оттаскивает куда-то во тьму, уводит вне поля моего зрения.
Удар. Удар. Хруст костей.
Я зажмуриваюсь. Отворачиваюсь в другую сторону. Я ничего не вижу. Но все равно инстинкт срабатывает.
Я не хочу видеть. Не хочу знать. Хотя что это поменяет? Ничего. Ровным счетом ничего.
Я слышу как открывается багажник. Что-то отправляется внутрь. Авто пружинит под тяжестью дополнительного веса. Багажник снова закрывается.
Чертков возвращается обратно, заводит двигатель.
Я вглядываюсь в него, изучаю мускулистые руки. Я не вижу крови.
– Ты убил его?
Он ничего не отвечает. Мы движемся в ночь в полной тишине. Говорит только автомобиль. Звук мотора, звук колес. Вот единственный ответ, который я получаю.
– Что это за история с ребенком?
Я не сразу понимаю, к чему он клонит. Приходится напрячь память и сосредоточиться.
– Нет никакой истории, – говорю медленно. – Я пыталась сделать так, чтобы он отвязался от нас по-хорошему, без лишних вопросов.
– Слишком много объяснений, – замечает он.
– Ну как есть, – фыркаю.
– Отвечай на вопрос.
– Что? – бросаю недовольно. – Я уже ответила.
– Что за ребенок? – мрачно повторяет Чертков.
И только тут до меня доходит.
Боже. Неужели он полагает, я была беременна от него и потеряла его ребенка?
– Я все выдумала, – сглатываю. – Не было никакого ребенка.
Чертков бросает на меня короткий взгляд исподлобья.
– Я бы сказала тебе, если бы… Черт, у меня просто была задержка, но с учетом моего состояния здоровья это и не сюрприз. Вряд ли я когда-нибудь смогу забеременеть и выносить ребенка.
– Ты как будто сожалеешь, – криво усмехается он.
– А ты бы не сожалел, если бы понял, что у тебя никогда не будет детей?
– Мы не из тех, кому стоило бы заводить детей.
– Мы? – почему-то до ужаса больно это произносить.
– Думаешь, мы могли быть хорошими родителями?
– Я не думаю о том, чего никогда не будет, – выдаю с горечью.
Снова воцаряется тишина.
Мы.
Это слово эхом отдает у меня в голове. И в душе. В сердце. В биении пульса.
Мы.
Это режет меня ржавым лезвием ножа. Проходит по венам, полосует, методично вспарывает каждый участок тела.
Мы.
Господи.
Этого не будет никогда.
Ничего не будет.
И шанс не просто упущен или потерян. Шанса вообще не было. Ни в одной Вселенной.
Мы обречены.
Точка.
– Я не думаю ни о чем, – заявляю неожиданно холодно. – Но это не запрещает мне тебя любить.
– Что? – спрашивает обманчиво мягко.
– Что слышал.
Взгляд Черткова как удар прямо в грудь.
