внешности всегда сходило с рук.
Ординаторская хирургического отделения располагалась на третьем этаже. Дверь поддалась легко, впуская в прокуренную комнату.
Внутри находились двое. Петр Сергеевич, парторг отделения и по совместительству посредственный хирург, увлеченно мусолил кончик химического карандаша над кипой бумаг. В кресле у окна дремал дежурант Слава с темными кругами под глазами.
— Змиенко, — недовольно проворчал парторг, не поднимая головы. — Опять опаздываете на утреннюю пятиминутку. Заведующий уже рвал и метал. Ваше буржуазное происхождение не дает права плевать на трудовую дисциплину советского врача.
Портфель мягко опустился на стол. Взгляд с интересом остановился на парторге. В прошлой жизни таких специалистов увольняли в первый же день испытательного срока.
— Петр Сергеевич, дорогой вы мой человек, — голос звучал мягко, как бархат, но в нем отчетливо звенел металл. — Если бы я присутствовал на каждой вашей пятиминутке, слушая, как вы переливаете из пустого в порожнее про соцсоревнования, кто бы тогда оперировал ваши «нетипичные случаи», которые вы так технично скидываете на меня каждую неделю?
Лицо парторга пошло красными пятнами. Воздух со свистом втянулся в легкие для гневной тирады про моральный облик, но дверь ординаторской резко распахнулась.
На пороге стояла Тамара Петровна, старшая медсестра. Суровая, строгая, затянутая в накрахмаленный халат так туго, будто носила под ним рыцарские доспехи.
— Змиенко, в приемный покой. Срочно, — коротко бросила она, игнорируя парторга.
Вся леность слетела в долю секунды. Спина выпрямилась, движения стали резкими и точными.
— Что у нас, Томочка?
— Скорая привезла. Мужчина, пятьдесят лет. Острый живот. Подозревают прободную язву, но давление падает слишком быстро. Заведующий требует вас.
— Иду.
Широкий шаг по коридору заставлял Тамару почти бежать следом.
— Что еще? — вопрос прозвучал на ходу. — Анамнез?
— Жена говорит, вчера много пил на юбилее начальника цеха. Утром рвота, резкая боль под ребрами. Дали спазмолитики, не помогло. Скорая колола наркотические обезболивающие, без эффекта.
— Обезболивать острый живот до постановки диагноза, — сквозь зубы процедил Альфонсо. — Великолепно. Обожаю нашу службу спасения.
В приемном покое творился привычный бедлам. На каталке корчился тучный мужчина с серым, покрытым испариной лицом. Рядом суетился заведующий отделением, Николай Иванович — врач старой школы, хороший теоретик, но давно потерявший хватку за столом хирурга.
— А, Змиенко! Наконец-то, — Николай Иванович нервно вытер лоб платком. — Классическая прободная. Готовьте к экстренной резекции желудка. Я сам ассистировать буду.
Фиалковые глаза сузились, сканируя пациента. В прошлой жизни больного бы уже загнали на томограф и взяли развернутые анализы крови. Здесь в арсенале оставались только глаза, уши и руки.
Дыхание поверхностное, частое. Лицо серое, но губы отливают синюшным оттенком.
— Расстегните рубашку, — прозвучала короткая команда.
— Зачем? На стол надо, живот доскообразный! — возмутился заведующий.
— Рубашку, — тон не терпел возражений.
Тамара Петровна, повинуясь выработанному рефлексу, мигом расстегнула пуговицы. Длинные пальцы легли на пульс пациента, пока взгляд всматривался в набухшие вены на шее. Затем фонендоскоп коснулся не живота, а грудной клетки.
Тишина в приемном покое стала звенящей. Осмотр длился секунд тридцать.
— Никакой резекции не будет, Николай Иванович, — хирург выпрямился, сдергивая фонендоскоп с шеи.
— С ума сошли, Змиенко⁈ Животы — наша епархия! Симптом воспаления брюшины налицо!
— Это отраженная боль, — последовал спокойный ответ. — Тоны сердца глухие, как в танке, шейные вены раздуты, а пульс нитевидный и парадоксальный. На вдохе исчезает. Это не язва. Это тампонада сердца. Скорее всего, инфаркт с разрывом стенки и кровотечением в околосердечную сумку.
Заведующий замер. В семидесятом году поставить такой диагноз без снимков и кардиограммы в условиях приемного покоя считалось высшим пилотажем, граничащим с шаманством.
— Вы… уверены? — пролепетал он, теряя весь номенклатурный апломб.
— Уверен. Тамара, немедленно каталку в реанимацию. Зовите кардиологов и готовьте набор для пункции. Длинную иглу, шприц на пятьдесят кубиков. Живо!
Механизм завертелся. В крови бурлил адреналин — самый сильный наркотик в мире. Неважно, какой на дворе год, как звучит новое имя и почему произошел этот перенос во времени. Пока бьется сердце пациента, хирург остается богом в белом халате.
В реанимации прибежавшим кардиологам не дали даже раскрыть рот. Грудь пациента пожелтела от йода. Пальцы нащупали мечевидный отросток.
— Местную новокаином, — прозвучало требование. — Иглу.
Длинная игла уверенно вошла под углом, направляясь к левому плечу пациента. Поршень шприца потянулся назад. Секунда, две, три… В колбу хлынула темная, густая кровь. Пациент на столе резко выдохнул, напряжение на его лице начало спадать.
— Получили, — тихий голос констатировал факт, пока шприц выкачивал жидкость. — Давление?
— Поднимается, Альфонсо Исаевич! — голос медсестры дрожал от восторга. — Сто на шестьдесят. Тоны сердца стали громче.
Окровавленный шприц перекочевал в руки онемевшего кардиолога.
— Пациент ваш, коллеги. Стабилизируйте и решайте, что делать с инфарктом. Смерть от прободной язвы отменяется.
Стянутые перчатки полетели в эмалированный таз. В коридоре стоял бледный Николай Иванович.
— Исаевич… — тихо начал заведующий. — Как ты понял?
Манжеты белоснежной сорочки под халатом легли безупречно ровно. На губах заиграла та самая фирменная, слегка насмешливая улыбка заморского принца.
— Интуиция, Николай Иванович. И немного испанской магии. Пойду, пожалуй, выпью чаю. А то от советского адреналина ужасно сохнет в горле.
Ординаторская встретила благословенной тишиной. Парторг Петр Сергеевич куда-то испарился — видимо, побежал строчить докладную или просто решил не попадаться на глаза после триумфа «буржуазного элемента».
Чайник на маленькой электрической плитке уютно сипел, пуская в потолок тонкую струйку пара. В шкафчике нашлась початая пачка индийского чая «со слоном» — настоящая роскошь по нынешним меркам, явно чья-то благодарность прошлому владельцу тела.
Стекло негромко звякнуло о мельхиор подстаканника. Горячий, обжигающе крепкий напиток приятно согрел горло, смывая горьковатый привкус адреналина и больничной суеты. Нужно было выдохнуть и разложить мысли по полочкам. Советская медицина семидесятых оказалась суровой реальностью, где выживание пациента зависело не от умных машин, а исключительно от чутья и твердости рук хирурга. Идеальный вызов для того, кто привык считать себя лучшим.
Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Тамара Петровна. Строгая броня ее накрахмаленного халата словно слегка помялась, а во взгляде, обычно суровом и непреклонном, читалось нечто похожее на благоговение.
— Альфонсо Исаевич… — начала медсестра, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Николай Иванович там в кабинете валерьянку пьет. Говорит, вы колдун.
Губы тронула легкая, снисходительная усмешка. Фиалковые глаза хитро прищурились сквозь пар от чайного стакана.
— Скажите
