не исчезло окончательно в темноте. Только тогда он разжал пальцы, повернулся и пошел прочь с веранды, сквозь застывшую толпу гостей, которые расступались перед ним, как перед прокаженным.
Он прошел мимо рыдающей матери Динары, мимо побелевшего отца, который уже не хватал сердце, а просто сидел, уставившись в одну точку. Мимо накрытых столов, где стыли шашлыки и осетали салаты. Мимо музыкантов, замерших с инструментами в руках.
Вышел на улицу, сел в машину и уехал.
В зеркале заднего вида огни ресторана плясали и дрожали, как в бреду.
Больше трех лет он не приезжал на это побережье. И никогда не говорил о той ночи. Ни с матерью, ни с братьями, ни с самыми близкими друзьями. Динара стала для него пустым звуком, именем, которое он вырезал из памяти, как занозу.
Но иногда, просыпаясь среди ночи, он слышал шум моря и видел белое платье, исчезающее в темноте. И руки сами собой сжимались в кулаки.
Глава 2
Три года спустя
Поезд прибыл на вокзал в шесть утра, когда город только просыпался, а горы на горизонте еще тонули в сиреневой дымке. Динара стояла на перроне с маленькой дорожной сумкой в руке и смотрела на знакомые очертания холмов, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.
Она вернулась.
Не с триумфом, не с мужем, не с деньгами. Она вернулась такой же нищей, какой уезжала, только теперь на ней не было белого свадебного платья — был дешевый спортивный костюм и стоптанные кроссовки. И не было даже той отчаянной надежды, с которой она садилась в лодку три года назад.
Тимур уехал через полгода. Сказал, что на Север, к родственникам, уладить дела и вернуться за ней. Она ждала в маленьком городе на побережье, снимала комнату, работала в химчистке, учила язык той страны, куда он обещал ее увезти. А потом пришло письмо от его матери: «Не ищи его, дочка. Он женится здесь, на своей. Так надо».
Динара письмо сожгла. И три года никому не писала, не звонила, не давала о себе знать. Родные для нее умерли в ту самую ночь, когда она побежала к морю.
Но вчера позвонила соседка. Сказала, что отец умер. Инфаркт. Похороны уже завтра.
И Динара села на первый же поезд.
Город не изменился. Тот же базар с крикливыми торговками, те же узкие улочки старого района, те же вывески на магазинах. Только люди на нее смотрели иначе.
Она ловила взгляды исподлобья, шепот за спиной, резкое умолкание разговоров, когда проходила мимо. Ее узнавали. Конечно, узнавали. Та самая Динара, что сбежала из-под венца с парнем другой веры, опозорила отца, мать, весь род.
Дом отца стоял на окраине, у подножия холма. Старый двухэтажный особняк с облупившейся штукатуркой и разросшимся виноградом у крыльца. Динара замерла у калитки, не в силах сделать шаг.
Из дома доносились голоса. Много голосов. Поминки.
Она толкнула калитку и пошла по дорожке, чувствуя, как дрожат колени.
Первой ее увидела тетя Зарема — сухая, высокая женщина в черном платке, которая выносила во двор пустой таз. Таз выпал у нее из рук и покатился по земле с глухим металлическим звоном.
— Аллах милостивый, — выдохнула тетя и перекрестилась по-своему, ладонью к лицу. — Динара?
На шум высыпали люди. Двоюродные сестры, троюродные братья, соседи, старухи в черном. Все смотрели на нее, как на привидение. Никто не шагнул навстречу.
Динара остановилась в двух шагах от крыльца, сжимая ручку сумки так, что пальцы онемели.
— Я на похороны, — сказала она тихо. — К отцу.
Толпа расступилась, пропуская мужчину. Старший брат Рустам. Он был на десять лет старше, всегда хмурый, всегда недовольный. После смерти отца он стал главой семьи.
Рустам спустился с крыльца, подошел к ней вплотную. От него пахло табаком и потом, глаза были красные от бессонницы и горя.
— Ты, — сказал он негромко. — Пришла.
— Отец умер.
— Три года от тебя ни слуху ни духу. Мать чуть с ума не сошла. А теперь пришла. — Он сплюнул под ноги. — Слишком поздно, Динара. Слишком поздно.
— Я хочу попрощаться.
— Не пущу. — Рустам шагнул, загораживая проход. — Ты для нас чужая. Ты свой крест сожгла, когда за чужим мужиком побежала.
В толпе кто-то всхлипнул. Динара подняла глаза и встретила взгляд матери. Та стояла в дверях, бледная, осунувшаяся, с поседевшими за три года волосами. И смотрела на дочь так, словно видела перед собой чужого человека.
— Мама, — выдохнула Динара.
Мать шагнула назад, в темноту прихожей, и дверь закрылась.
Рустам взял сестру за локоть — жестко, больно — и повел обратно к калитке.
— Уходи. Не позорь нас на поминках. Похоронили отца без тебя, и дальше проживем без тебя.
— Рустам, пожалуйста…
— Уходи, я сказал! — рявкнул он так, что женщины шарахнулись. — И не смей появляться, пока я жив. Ты для нас мертва, поняла? Мертва!
Калитка захлопнулась перед ее лицом с металлическим лязгом.
Динара стояла на пыльной дороге и смотрела на запертую дверь в дом, где прошло ее детство. Где она впервые научилась печь хлеб, где тайком читала запрещенные книги, где мечтала о любви.
Теперь там для нее места не было.
Она поселилась у дальней родственницы, троюродной тетки, которую в семье считали чудаковатой. Та жила одна на окраине, держала кур и разговаривала с кошками. Тетя Патимат пустила ее из жалости, но предупредила сразу:
— Шума мне не надо, девочка. Приходишь ночью — уходишь ночью. Днем сиди тихо, как мышь. Соседи языки чесать будут — мне с ними жить.
Динара кивнула. Она согласна была на любые условия.
Через неделю после похорон она устроилась уборщицей в местную поликлинику. Работа грязная, денег мало, зато никто не смотрит, кто ты и откуда. В маске и халате все одинаковые.
Город жил своей жизнью. Динара старалась не высовываться, ходила только по задворкам, не поднимала глаз на прохожих. Но слухи ползли быстрее змей.
Через месяц после возвращения, выходя из магазина, она столкнулась лицом к лицу с женщиной. Красивой, ухоженной, с высокой прической и дорогой сумкой. Женщина шла под руку с мужчиной, и Динара узнала их обоих сразу.
Амина. Жена Умара Байрамова.
Амина остановилась, вглядываясь в лицо Динары. Секунду они смотрели друг на друга. В глазах Амины мелькнуло узнавание, потом брезгливость, потом торжество. Она чуть заметно усмехнулась, сжала локоть мужа и пошла дальше, даже не замедлив шага.
А Умар…
Умар прошел мимо, не повернув головы. Не взглянул, не дернулся, не подал виду, что
