— крикнула служанка, поспешно выпрямившись.
Дверь открылась, и внутрь вошла другая женщина — старше, сухая, с лицом, на котором было больше контроля, чем эмоций. Она держалась так, будто ей принадлежит не только коридор за дверью, но и право решать, сколько воздуха в комнате.
— A senhora deve estar pronta — «Госпожа должна быть готова», — сказала она резко, оценивая Екатерину взглядом от головы до ног.
Екатерина молча кивнула. Внутри всё сжималось — не от страха даже, а от холодного понимания: здесь никто не собирается спрашивать, как она себя чувствует. Здесь важно другое.
Она подняла взгляд на стол, где лежал дневник. Сердце стукнуло сильнее. Этот дневник — единственный мост между ней и тем, что происходило. Единственное, что могло объяснить, как она оказалась здесь, и почему мир вокруг выглядит так, будто его создали по учебнику истории, но без предупреждения выдернули туда живого человека.
Она потянулась к тетради, а служанка тут же сделала шаг, словно хотела остановить, но сдержалась.
— É seu… — «Это ваше…» — пробормотала она, уже мягче, и отвела глаза.
Екатерина открыла дневник снова. Листы шуршали сухо, неприятно. Чернила местами поблёкли, но слова были понятны. И чем дальше она читала, тем сильнее у неё холодели пальцы.
Это была Екатерина. Другая Екатерина. Екатерина, которая писала о приданом так, словно это живое существо, которое должно защитить её в чужой стране. О письмах отца. О страхе перед морем. О том, как чужие люди решают её судьбу, пока она держит лицо, как положено.
Там было имя жениха. Король Англии. Карл.
Екатерина закрыла дневник на секунду и прижала его к груди, будто могла таким образом удержать себя от разрыва. Она не была историком — это правда. Она никогда не была той женщиной, которая помнит даты и имена, как молитвы. Но она жила в XXI веке. И кое-что, самое очевидное, она знала.
Англия. Карл II. Реставрация. Двор, где у короля любовницы были почти такой же частью политики, как министры. Фаворитки, дети на стороне, скандалы, интриги. И королева — чужая, католичка, привезённая по договору.
Екатерина почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя в комнате и без того было прохладно.
«Значит, это не кошмар. Не бред. Не галлюцинация.
Это… реальность».
Её затошнило снова — не от моря, а от мысли.
Она была продавцом чая и кофе. Женщиной, которая знала, как успокоить человека правильным ароматом, правильной температурой воды, правильной паузой. Она умела улыбаться и держать себя спокойно. Но всё её спокойствие было рассчитано на жизнь, где можно уйти, если стало невыносимо. Где можно хлопнуть дверью. Где можно поменять работу, город, мужчину, судьбу.
Здесь — нельзя.
Служанка подошла ближе и осторожно коснулась её плеча.
— Não se assuste — «Не бойтесь», — сказала она неожиданно мягко.
— Como se chama? — «Как тебя зовут?» — спросила Екатерина, цепляясь за человеческое.
Женщина замялась.
— Inês — «Инеш», — прошептала она, будто имя было чем-то опасным.
— Inês… — повторила Екатерина. — Ajude-me, por favor — «Помоги мне, пожалуйста».
Инеш кивнула — коротко, почти незаметно. Но в этом кивке было больше искренности, чем во всех сухих приказах второй женщины.
Екатерина встала. Ноги дрожали, будто она впервые училась ходить. Она подошла к небольшому зеркалу — мутному, с неровным стеклом. И увидела себя.
Лицо было её. И не её. Молодое, тонкое, с мягкими чертами. Те же глаза — удивительно синие, как у неё в прежней жизни, только взгляд другой: в нём было больше растерянности, больше испуга. Пепельные волосы были спрятаны под простым головным убором, который делал её более… бедной, чем она ожидала увидеть принцессу.
«Не богато одета, — вспомнилось ей. — Да, в учебниках иногда пишут: скромность ради впечатления. Или ради того, чтобы не раздражать английских».
Она тронула ткань на груди. Грубая, тяжёлая. На коже оставалась неприятная шероховатость. Руки выглядели нежнее, чем её руки в XXI веке — без следов постоянной работы, без мелких порезов от коробок и ножниц, без следов кофе и чая, которые впитываются в кожу даже после сотни мытьев.
В коридоре раздалась английская речь. Чёткая, резкая, словно слова рубили воздух.
— “She looks ill.” — «Она выглядит больной».
— “We must hurry.” — «Надо спешить».
Екатерина замерла. Она понимала. Не всё, но достаточно. И это было одновременно облегчением и опасностью.
«Я знаю язык, — подумала она. — Немного. Но я знаю. И главное — они не знают, что я знаю».
Эта мысль была как маленький нож в рукаве. Тонкий, но настоящий.
Она вспомнила свою лавку. Банки с чаем. Тепло от кофемолки. Подруг, смеющихся над её кружевами: «Кто сейчас вообще это делает?» Вечера с ноутбуком и таблицами расходов. Мужчину, который обнимал её так, будто она дом.
Ей стало больно — не трагически, а тихо. Болью утраты, которая приходит позже, когда перестаёшь надеяться проснуться.
Инеш подала ей плащ. Он пах сыростью и чем-то старым. Екатерина накинула его на плечи и почувствовала, как ткань тянет вниз, будто напоминая: здесь всё тяжелее — даже одежда.
— Vai ficar bem — «Всё будет хорошо», — сказала Инеш почти беззвучно.
Екатерина посмотрела на неё — и вдруг поняла: здесь, в этом новом мире, она будет держаться не за корону и не за приданое. Она будет держаться за людей. За редкие человеческие взгляды. За мелкие знаки доверия.
— Eu vou tentar — «Я постараюсь», — сказала она.
Вторая женщина, та, что была старше и суха, снова появилась в дверях.
— Senhora, não podemos esperar — «Госпожа, мы не можем ждать».
Екатерина кивнула. Внутри у неё всё дрожало, но лицо она удержала. Она много раз видела клиентов, которые приходили в лавку и пытались не расплакаться. Она знала это выражение — спокойное лицо поверх бури.
«Я — Екатерина. Я принцесса. Я королева по договору», — сказала она себе без пафоса, как факт.
«И я не позволю им увидеть, как мне страшно».
Она сделала шаг в коридор. Воздух там был холоднее и пах морем сильнее. Где-то дальше, за стенами, слышался гул порта, крики, топот, скрип дерева. И этот звук вдруг совпал с образом из дневника — как будто мир подтвердил написанное.
Екатерина остановилась у окна. Сквозь мутное стекло виднелись мачты и серое небо. Флаги. Чужие цвета.
Ей снова стало дурно — но она удержалась.
— Vamos — «Идём», — сказала она сама себе.
И пошла.
Потому что теперь у неё не было выбора, кроме одного: жить так, чтобы однажды договор перестал быть её клеткой.
