— слуги, офицеры, дамы. Всё было чужим, но в этом чужом был порядок, который держал страну, а не людей.
Её провели внутрь. В коридорах пахло воском, мокрыми плащами, жареным мясом и дымом. Где-то вдалеке слышалась музыка — не веселая, а церемониальная, как фон для чьих-то решений.
Екатерина почувствовала, как подступает тошнота. Она остановилась на секунду, сжала пальцы.
— Senhora? — «Госпожа?» — спросила кто-то по-португальски, и Екатерина удивилась: не Инеш. Другая служанка, молодая, с испуганным лицом.
— Estou bem — «Я в порядке», — ответила Екатерина автоматически, хотя это было ложью.
Её привели в комнату ожидания. Там был стол, на нём — серебряный поднос, чаши, кувшин с водой. Стул с высокой спинкой. И самое главное — пространство, где можно было на секунду остаться одной.
Дверь закрылась. Екатерина осталась в комнате. Тишина была неполной — через стены доносились шаги, голоса, скрип — но это была тишина без взглядов.
Она тут же достала дневник.
Дневник был тяжёлым не весом, а значением. Она открыла его на страницах ближе к концу — там, где записи становились более тревожными. Почерк предшественницы был ровным, но в некоторых местах чернила словно темнели — как будто рука нажимала сильнее.
Екатерина читала жадно, быстро, пытаясь вытащить из строк то, что поможет выжить.
«…они говорят, что я должна улыбаться.
…мне сказали не спорить, не плакать, не показывать слабости.
…говорят, что король веселый, но я не знаю, что значит весёлый король.
…мне велели быть послушной.
…мне велели быть королевой».
Екатерина остановилась. Горло сжалось.
Она вспомнила себя в Лиссабоне. Лавка. Подруги. Балкон. Мужчина, который говорил: «Мы никуда не спешим». И вот теперь — «не спорить, не плакать, быть послушной».
Она закрыла дневник на секунду, приложила пальцы к вискам. В голове гудело.
«Нет. Я не буду ломаться. Я буду жить».
Она снова открыла дневник.
Там были упоминания о приданом. О кораблях. О сделке.
И Екатерина вдруг ощутила, как в ней поднимается не страх, а холодная ясность.
Деньги. Флот. Политика.
Если она в этом мире — часть сделки, значит, у сделки есть условия. А условия можно читать, использовать, выкручивать так, чтобы не умереть внутри.
Она подняла голову, услышала шаги за дверью. Сердце снова ускорилось.
Дверь открылась.
Вошёл мужчина — высокий, в дорогом камзоле, с тем лицом, которое привыкло видеть поклон. Глаза — серые или светло-карие, Екатерина не успела понять. Волосы — темные, уложенные. На губах — улыбка, лёгкая, не искренняя, но уверенная.
Это был он.
Карл.
Екатерина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Это не было романтическим волнением. Это было ощущение, что в комнату вошёл центр силы — не человек, а власть, которая умеет быть приятной, когда ей удобно.
Он посмотрел на неё — и Екатерина уловила то, чего боялась: быстрый, почти невидимый оттенок разочарования. Словно он заранее ожидал другого.
— “Madam.” — «Мадам», — произнёс он.
Она сделала реверанс так, как могла. Тело дрожало, но движения были правильными — её учили, и дневник подсказывал, что предшественница знала эти правила.
— “Welcome to England.” — «Добро пожаловать в Англию», — сказал он мягко, почти ласково.
Екатерина подняла голову и встретилась с его взглядом.
Она могла бы ответить по-английски свободнее. Могла бы показать, что не беспомощна. Но она вспомнила своё «оружие». И сделала другое.
— Muito obrigada, Senhor — «Большое спасибо, сир», — сказала она по-португальски, и после паузы добавила простое: — “Thank you.” — «Спасибо».
Карл чуть прищурился. Ему нравилось, когда женщина выглядит красиво, но не умнее, чем он ожидает. Екатерина это почувствовала почти физически — как тонкую сетку ожиданий, которую он набрасывал на неё.
— “You are… tired.” — «Вы… устали», — сказал он, будто проявляя заботу.
— Sim — «Да», — ответила Екатерина и позволила себе слабость: слегка побледнеть, чуть опустить ресницы.
Это было правдой и маской одновременно.
Карл сделал шаг ближе. Екатерина уловила запах — смесь табака, чего-то сладкого и чистого, как от мыла, но другого, грубого, не современного. Запах человека, который живёт в роскоши и привык, что всё вокруг обслуживает его тело.
— “We shall marry soon.” — «Мы скоро поженимся», — сказал он так, будто говорил о погоде.
Екатерина кивнула.
Она увидела, как он смотрит на её платье. На воротник. На скромность. И поняла: он ожидал блеска, а получил — серую скромность. Но это было даже хорошо. Блеск раздражает. Скромность вызывает презрение. Презрение даёт свободу, если ты умеешь ею пользоваться.
— “My court will assist you.” — «Мой двор поможет вам», — сказал Карл, и в этой фразе прозвучало «мой» громче, чем «поможет».
Екатерина снова кивнула и мысленно отметила: «Двор — не мой. Двор — его. Значит, мне там нельзя доверять никому сразу».
Карл задержал взгляд на её лице, и она увидела в нём неожиданную усталость. Мгновение — и он снова стал королём, лёгким, улыбчивым, уверенным.
— “Rest, Madam.” — «Отдохните, мадам», — сказал он и развернулся к двери.
Екатерина сделала ещё один реверанс.
Когда дверь за ним закрылась, она осталась в комнате и почувствовала, как ноги становятся ватными. Она медленно села на стул, чтобы не упасть.
В голове звучало одно: «Это началось».
Она взяла дневник снова и открыла на чистой странице. Рука дрожала. Но она знала: если она хочет сохранить себя, ей нужно писать. Писать — значит фиксировать реальность, удерживать границы.
Она вывела первые слова.
Eu estou aqui. — «Я здесь».
И добавила ниже, уже по-английски, аккуратно, как заметку на будущее:
“I understand more than they think.” — «Я понимаю больше, чем они думают».
Екатерина остановилась, прислушалась. В коридоре снова раздались шаги, голоса. Женские голоса — тихие, но с тем особым оттенком, который Екатерина хорошо знала ещё по XXI веку: шепот любопытства.
— “She is plain.” — «Она простая».
— “She does not speak.” — «Она не говорит».
— “It will be easy.” — «Это будет легко».
Екатерина закрыла дневник, прижала ладонь к обложке и впервые за этот день почувствовала не страх, а спокойную решимость.
Пусть думают, что будет легко.
Она встала, подошла к окну. За мутным стеклом виднелся порт, мачты, серое небо. Где-то там, за водой, осталась её прежняя жизнь. Но здесь — была её новая, и она не собиралась прожить её на коленях.
За дверью снова постучали.
— Senhora, por favor — «Госпожа, пожалуйста».
Екатерина сделала вдох.
— Estou pronta — «Я готова».
И открыла дверь.
Глава 2
