Глава 1
Чужой берег
Екатерина шла по коридору так, будто училась ходить заново. Ноги слушались, но каждый шаг отдавался слабостью — не болью, а липким ощущением, что силы оставили её ещё там, на воде, и теперь догоняют медленно, с запозданием. Воздух был сырой, солёный. Порт чувствовался даже сквозь стены: в ноздри лезла морская соль, запах мокрых канатов, смолы, рыбы и чего-то металлического — как от ржавчины и старого железа.
Инеш держалась рядом, чуть позади — не касаясь, но готовая подхватить, если Екатерина пошатнётся.
— Coragem, senhora — «Смелее, госпожа», — шепнула она, почти не шевеля губами.
Екатерина кивнула, не глядя. Она боялась встретиться взглядом с собственным отражением в чужих глазах — вдруг в них промелькнёт слишком много правды. Её лучшее оружие сейчас было простым: молчание и лицо, которое не выдаёт внутреннего грохота.
В комнате за дверью уже ждали. Она почувствовала это раньше, чем услышала — напряжение в воздухе, сухой порядок движений, запахи, отличные от трав и болезни. Здесь пахло свечным воском, крахмалом, кожей, мокрой шерстью плащей, и тонко — каким-то тяжёлым, сладковатым ароматом, который напоминал духи, но грубее и гуще, чем современная парфюмерия.
Дверь открыли без церемоний.
Екатерина вошла — и сразу увидела, что её рассматривают. Не как человека. Как предмет сделки, который нужно принять, оценить, поставить на своё место.
Несколько мужчин в тёмных плащах и камзолах стояли у окна. У одного на поясе висел меч. Другой держал в руках шляпу так, будто только что снял её, но не знал, куда деть. Женщины — если их можно было назвать женщинами в привычном смысле — стояли чуть дальше: в юбках, с белыми воротниками, с аккуратными чепцами. Лица у них были не злые, но настороженные — как у людей, которые заранее решили, что им будет неудобно, и теперь просто выбирают, насколько именно.
Один из мужчин шагнул вперёд и поклонился. Поклон был правильный, выверенный, без тепла.
— “Your Majesty.” — «Ваше Величество».
Екатерина на долю секунды замерла. Она знала эту формулу. Слышала в фильмах, читала в книгах. Но когда её произнесли вживую, в комнате, где пахло мокрой шерстью и воском, слова ударили иначе — почти физически. Её не спрашивали, согласна ли она быть величеством. Ей его надели, как плащ.
Она сделала то, что сделала бы предшественница: слегка наклонила голову, позволив себе только минимальное достоинство.
— Obrigada — «Благодарю», — сказала она по-португальски, и тут же добавила так, как могла, осторожно: — “Thank you.” — «Спасибо».
Мужчина моргнул — удивление было коротким, но заметным. Женщина слева — кажется, старшая из дам — чуть приподняла подбородок. Екатерина увидела это и мысленно улыбнулась: её английский был не идеален, но он был. И никто не должен был знать, насколько именно.
— “We shall proceed to the shore.” — «Мы направимся к берегу», — продолжил мужчина, словно её “thank you” было случайностью.
Екатерина не ответила. Она позволила себе быть слабой внешне — чуть медленнее, чуть тише. Это не было притворством. Её действительно мутило. Но слабость могла стать прикрытием, пока она собирает информацию.
Её переодели быстро. Не в роскошь — в то, что называли «скромным» и «приличным». Ткань платья была плотной, тяжёлой, на ощупь грубее, чем современные ткани. Лиф стягивал грудь так, что дыхание становилось коротким. Руки затянули в рукава. На шею лег воротник, и Екатерина почувствовала лёгкое раздражение кожи — крахмал был жёстким.
Инеш помогала молча, но очень бережно. Когда затягивали шнуровку, она едва заметно ослабила узел — так, чтобы никто не понял, но чтобы Екатерина могла дышать.
— Devagar — «Потише», — прошептала она, словно это относилось не к шнуровке, а к жизни в целом.
Екатерина удержалась от улыбки.
Когда она вышла наружу, в неё ударил воздух. Морской ветер был прохладным, влажным. Он пах водорослями и дымом, потому что в порту жгли смолу и что-то ещё — возможно, мусор или влажные доски. Крики чаек резали слух. Где-то стучали молотки — сухие удары по дереву. Скрипели мачты. Паруса, свёрнутые и мокрые, висели тяжёлыми складками. Доски под ногами были влажными, и Екатерина instinctively — почти смешно, почти по-современному — посмотрела вниз, чтобы не поскользнуться.
Толпа стояла плотной стеной. Люди, простые и одетые грубо, смотрели на неё так, будто она — редкое животное. С любопытством. С ожиданием. С тем невидимым удовольствием, которое появляется у толпы, когда она может осудить или восхититься, не неся за это ответственности.
Кто-то крикнул что-то по-английски. Екатерина уловила слово “Portuguese” — «португальская» — и ещё что-то про “poor dress” — «бедное платье». Она сделала вид, что не понимает. Пусть думают, что можно говорить при ней всё.
Её провели по настилу к берегу. Она видела флаги — английские, чужие. Видела стражу — люди с оружием, уверенные в себе, с прямыми спинами. Видела, как на неё указывают пальцем. Видела, как какая-то женщина в толпе перекрестилась — быстро, словно отгоняя дурное.
Екатерина шла, и внутри у неё всё дрожало. Но лицо оставалось спокойным. Она держала подбородок чуть выше, чем хотелось бы, потому что так держат те, кого воспитывали не для счастья, а для представления.
Её усадили в карету. Внутри пахло кожей, мокрой тканью и чем-то сладким — возможно, табаком или духами. Сиденья были жёсткими. Окна маленькие, стекло мутное. Екатерина заметила, что её руки дрожат, и спрятала пальцы в складки ткани, сжав их. Снаружи слышались голоса. Карета тронулась.
Инеш осталась снаружи.
Екатерина почувствовала резкий укол одиночества. Странно: она знала Инеш всего ничего, но это был первый человек, который смотрел на неё не как на королеву и не как на сделку. Как на живую женщину, которой плохо.
В карете сидела та самая сухая старшая дама. Она держалась прямо и смотрела на Екатерину как на обязанности.
— “You will be presented.” — «Вас представят», — сказала она холодно.
Екатерина наклонила голову, будто не поняла.
— “Presented to the King.” — «Представят королю», — добавила дама медленнее.
Екатерина сделала вдох и выдох. Сердце стукнуло сильнее.
Король. Карл. Муж по договору.
Она знала, что не должна ждать от него ничего. Но знание и реальность — разные вещи. Реальность всегда тяжелее.
Карета ехала недолго. Вскоре её остановили. Дверцу открыли, и холодный воздух ворвался внутрь.
Екатерина вышла и оказалась перед зданием, которое выглядело как крепость и дворец одновременно. Камень, влажный от моря. Высокие окна. Стража у входа. Люди в движении
