нам незабываемые описания своих путешествий, писателями? Конечно, нет, мы считаем их учеными, исследователями, географами, путешественниками и пр.». И вместе с тем Кабанов не мог не отметить: «Наряду со строгим, правдиво-научным описанием природы Арсеньев обладал талантом подать материал в прекрасной художественной форме». Комментируя свою мысль, Кабанов замечал, что «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» Арсеньев излагал в духе краеведческом и географическом, но при этом делал «некоторые отступления от строгости научного стиля»; таким образом, «прекрасная художественная форма», по логике Кабанова, как бы украшала научное содержание — не более того.
Основательнее других Арсеньевым-писателем интересовался М. К. Азадовский, известный ленинградский фольклорист, литературовед и этнограф, много лет близко знавший Арсеньева. Его «опыт характеристики» «В. К. Арсеньев — путешественник и писатель» вышел в свет в Чите в 1955 году. Азадовский был серьезно озабочен тем, что иной раз книги Арсеньева заносили в «охотничью беллетристику», отчего в корне ломалось представление об их научном качестве; он упрекал в таком подходе даже Кабанова. Азадовский называл арсеньевские книги «памятниками научной литературы», одновременно указывая на незаконность противопоставления понятий «ученый» и «писатель». Он причислял Арсеньева к литературной традиции Пржевальского и полемически замечал: «Ответом на риторический вопрос: «Может ли кому прийти в голову считать Пржевальского писателем» должно выдвинуть тезис о Пржевальском как об одном из замечательнейших русских писателей». В понятие «писатель» Азадовский вкладывал в данном случае особый смысл. Он определял изобразительные средства Арсеньева как средства писателя-этнографа в отличие от писателей-романистов и тут же подчеркивал: Арсеньев занимает и в этнографической литературе «исключительное, единственное и неповторимое положение».
В конце концов, писательский титул не маршальский жезл и сам по себе ничего не значит.
Какой он писатель — Арсеньев? Как рассмотреть в единстве его личность и книги?
Творчество писателя — о каком бы писательском типе ни шла речь — всегда сцементировано его личностью, его духовным и нравственным опытом. В одних случаях этот опыт предстает перед нами художественно зашифрованным, в других — лирически доподлинным; биография писателя при этом либо вся оказывается «на виду», либо, напротив, мы довольствуемся лишь догадками и предположениями. Но и тогда, когда дело касается литературы полудокументальной, автобиографической, когда интерес к личности писателя подкрепляется повышенным вниманием к его человеческому характеру и образу жизни, даже и здесь биографию писателя едва ли можно воспринимать как прямой комментарий к его книгам, а его книги — как адекватное воспроизведение его биографии.
Рассказ о писателе, реконструкция его личности — это всегда гипотеза, вероятность которой зависит от разных причин.
В биографии Арсеньева достаточно белых пятен. В суждениях и воспоминаниях о нем не всегда удается отделить то, что навеяно легендой о знаменитом путешественнике, от того, что имело место в действительности. Научная биография Арсеньева пока не написана, и исследователя, который возьмется ее написать, ждут немалые трудности. Однако фигура Арсеньева настолько колоритна, «сюжет» его жизни настолько богат, а книги настолько своеобразны, что попытка набросать его литературный портрет, не претендуя на биографическую полноту, тоже будет оправданной, если при этом постараться определить основные мотивы его жизненного поведения и наиболее существенные черты его творческого мировосприятия.
Такую именно цель и преследует эта книга.
Глава первая. КОРЕННОЙ ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЖИТЕЛЬ
1
О том, что Владимир Клавдиевич Арсеньев родился в Петербурге — 29 августа 1872 года, — иногда словно бы забывают, считая его старожилом-дальневосточником. Действительно, там, на Дальнем Востоке, он провел тридцать лет своей жизни, там, в Уссурийском крае, сполна раскрылись его характер и дарования; но формировался этот характер в условиях совсем иных, городских, столичных, и потому петербургский, точнее «довосточный», период в жизни Арсеньева — детство, юность, первая молодость, поиски себя и жажда самоутверждения — неоценимо важны для понимания его натуры и его дальнейшей деятельности.
Предыстория любой биографии — детство. Чтобы представить себе обстановку, в которой протекало детство Арсеньева, нельзя не коснуться сперва его родословной: не генеалогии ради, а потому, что вопрос о происхождении был для арсеньевской семьи вопросом, судя по всему, больным.
Аристов, основываясь на известных ему «Воспоминаниях» Арсеньева, до сих пор опубликованных не полностью, писал: «Родоначальником рода Арсеньевых был голландец Гот Майер, приехавший в Россию в качестве химика. Это был очень богатый человек. Большая часть его имущества находилась за границей. Он женился на новой родине на русской девушке. Перед этим он перешел в православие и принял русское подданство и новую фамилию — Арсеньев — по своему крестному отцу. Гот Майер имел пристрастие к спиртным напиткам и тратил большие деньги на пирушки, и, вероятно, от такой жизни он преждевременно умер, а вскоре после его смерти у его жены родился мальчик — дед В. К. Арсеньева. Дед потерял всякие права на имущество своего отца, которое находилось в Германии, — вероятно, в связи с переходом в русское подданство. Дед также женился на русской. От этого брака появился на свет отец В. К. Арсеньева — Клавдий Федорович Арсеньев».
В сравнительно недавно обнаруженном письме самого Арсеньева к его однофамильцу, тульскому историку В. С. Арсеньеву (от 20 октября 1912 года), говорится: «Мой прадед был вывезен в Россию Петром Великим. Он был немец, но жил раньше в Голландии; фамилия его была Гот Мейер. Каково его социальное положение было на родине, я сказать не могу. Он был человек очень образованный и, кажется, занимался химией. Мой дед был помещик в Пермской губернии и имел уже русскую фамилию — Арсеньев. Как это случилось, сказать не могу. Что-то очень смутно помню, мне рассказывала мать, что наше духовенство будто бы не хотело венчать лютеранина на русской, требовало от него, чтобы он перешел в православие. Он не хотел. Моя бабушка, с которой он жил без брака до самой смерти, имела сына, которому, возможно, и дали фамилию Арсеньева (по крестному отцу). Впрочем, возможно, что это было не так. Дед мой разорился, и имение его было продано. Вот и все, что я знаю».
Сведения, как видим, весьма приблизительные и путаные. Семейные предания были расплывчаты, противоречивы и во многом недостоверны. Встречаются, например, даже упоминания о том, что дед Арсеньева, по фамилии Корнмайер, был «композитором и первым скрипачом Мариинского театра в Петербурге». Сколько во всем этом правды, сколько вымысла, не следовало бы, пожалуй, уточнять, и можно было бы вообще не затрагивать этого вопроса, если бы за этими преданиями не скрывалось одно серьезное обстоятельство.
А. И. Тарасова (Васина)[1] в результате архивных изысканий документально установила: отец
