Арсеньева, Клавдий Федорович, был внебрачным сыном тверского мещанина Федора Ивановича Готмайера и крепостной крестьянки, дворовой генерала Лодыгина в сельце Алексейково Весьегонского уезда Тверской губернии; звали ее Аграфена Филипповна. Незаконнорожденного в 1848 году крестил «того же сельца дворовый человек Арсений Тимофеев», и фамилию мальчику по крестному отцу определили — Арсеньев. Ф. И. Готмайер позже оформил брак с Аграфеной Филипповной, генерал Лодыгин в 1855 году отпустил семилетнего Клавдия «вечно и безденежно на волю», но ребенка своего Федор Иванович не усыновил и фамилии ему своей не передал.
Такое положение сильно тяготило Клавдия Федоровича, он до старости ощущал моральную травму и делал все от него зависевшее, чтобы его «незаконное» рождение никак не отразилось на детях.
Он обладал сильной волей и настойчивым характером. Ущемленность в гражданских правах словно придавала ему упорства. Деятельный, смышленый, но лишенный возможности нормально учиться, Клавдий Федорович мальчишкой разбирал корреспонденцию на петербургском почтамте, потом поступил на Николаевскую железную дорогу и, начав служить кассиром товарной конторы, за сорок лет достиг высокого поста заведующего движением Московской окружной железной дороги. Его удивительное трудолюбие бросалось в глаза всем. В одной из ранних его анкет было замечено: «Способностей выше средних. Делом очень интересуется. К младшим подчиненным очень требователен, а к старшим подчиненным относится более снисходительно, чем желательно. С сослуживцами равными себе и со старшими уживчив». Выбившись из бедности, сделав столь успешную карьеру, Клавдий Федорович, надо полагать, особенно дорожил и гордился тем, что в 1901 году его пожаловали званием потомственного почетного гражданина города Санкт-Петербурга.
Среднего роста, худощавый, Клавдий Федорович казался хрупким, но здоровье у него было отличное.
В семье не помнили, чтобы он когда-нибудь болел, несмотря на то, что он много работал и ночами занимался самообразованием. Двадцати лет он сдал при гимназии экзамен на домашнего учителя, и, когда стали подрастать его старшие сыновья Анатолий и Владимир, сам преподал им начальные уроки русского языка, арифметики и географии, — изо дня в день связанный на железной дороге с географией «прикладной», он питал к ней, кажется, особое пристрастие. Зная по себе, каково быть самоучкой, Клавдий Федорович мечтал дать детям классическое образование.
А семья у Арсеньевых была большая: четверо сыновей, пятеро дочерей, еще приемная дочь, две бабушки и, наконец, хозяйка дома Руфина Егоровна, едва поспевавшая со своим семейством управляться.
«Детей было много, — вспоминал Арсеньев, — когда вся семья садилась за стол, мать просто считала число голов, и, если одной головы не хватало, она спрашивала, кого нет, и мы сами называли отсутствующего...»
Руфина Егоровна — в девичестве Кашлачева — была «дочерью вольноотпущенного» и родилась в 1845 году в селе Нижневоскресенском на границе Нижегородской и Костромской губерний; отец ее служил в лесничестве; она ходила в деревенскую церковноприходскую школу; когда с братом Иоилем они перебрались в Петербург, Руфина Егоровна стала держать крохотную мастерскую дамского платья, закрывшуюся вскоре после ее замужества. Иоиль Егорович много лет работал на Николаевской железной дороге писцом, агентом и много лет дружил с Клавдием Федоровичем Арсеньевым. Породнившись, они близко сошлись домами, и дети их воспитывались вместе.
Из воспоминаний можно узнать, что в раннем детстве Арсеньева определяли в «частный пансион» сестер Целау, небольшое заведение рядом с квартирой Арсеньевых, которое содержали две чопорные старые девы, за плату присматривавшие за соседскими детьми. «Когда отдавали меня туда на воспитание, — вспоминал Арсеньев, — я никак не мог понять, чего от меня хотят. Чего только со мной ни делали для того, чтобы заставить учиться, но ничего не могли поделать». По его словам, он не отличался хорошей успеваемостью, был большим шалуном; и когда вслед за тем поступил во Владимирское четырехклассное городское училище, видимо, мало что изменилось.
Игры с братьями в путешественников пли индейцев и всякие проказы увлекали подростка куда сильнее, чем учеба. Он был рассеян, несобран, любил фантазировать и рисовать. В семейных воспоминаниях настойчиво повторяется рассказ о рисованных человечках, которыми он населял страницы книжек, учебники географии и истории; читая приключенческие книжки, он продолжал и пересказывал их на собственный манер: карандашом на листках почтовой бумаги делал серию рисунков без подписей, и, если перелистать стопку таких рисунков, расположенных в нужном порядке, получалась своего рода повесть...
Судя по всему, Арсеньев в детстве не очень-то ладил со школьными порядками. Он словно заранее «отыгрывался» перед судьбой за те строгости военного и житейского регламента, какие ждали его в будущем, и его детские пристрастия и интересы формировались не столько педагогическими программами и внушениями, сколько «посторонними занятиями». Особое место в числе этих занятий, когда Арсеньевы и Кашлачевы стали проводить лето в селе Тосно под Петербургом, заняли прогулки в лес, рыбалка. Тут, как любят подчеркивать мемуаристы, у Арсеньева «пробудился интерес к природе», а говоря проще, его радовало это вольное, веселое раздолье, дававшее естественный выход его детской энергии.
Среди родственников в Тосно находился Иоиль Егорович Кашлачев, дядя Иоиль, тихий, мечтательный человек, о котором Арсеньев впоследствии всегда тепло вспоминал. Иоиль Егорович вырос в лесничестве и — в противоположность Клавдию Федоровичу, разводившему канареек и комнатные цветы, по не имевшему склонностей ни к охоте, ни к рыболовству, — хорошо разбирался и в деревьях, и в травах, и в грибах, узнавал птиц по крику, умел и рыбачить, и охотиться, а главное — чувствовал прелесть этой жизни, понимал ее красоту и был способен приобщить к этой красоте своих сыновей и племянников.
Как вспоминал Александр Клавдиевич Арсеньев, дядя Иоиль по субботам собирал ребят и отправлялся с ними в ночь на рыбную ловлю. За ухой у костра он рассказывал ребятам о своем детстве, о путешественниках, про которых сам любил читать, пел песни. Ребята слушали его, засыпали, и в сновидениях рассказы дяди Иоиля путались у них с тем, что они уже успели узнать из книжек Майн Рида и Жюля Верна; романтика неведомых странствий мешалась в их сознании с преданиями о соседнем Трофимовом ручье, из которого по ночам выходил утонувший пастух Трофим и набрасывался на зазевавшихся прохожих...
Когда Владимир перешел в четвертый класс, он вместе с братьями Кашлачевыми, рассказывает Александр Клавдиевич, совершил первый свой «поход»: «На дядином челноке «Стрела» они спустились по реке Тосно до Мариинского канала, а затем по реке Волхов вошли в озеро Ильмень...». Длился поход восемнадцать дней.
Клавдий Федорович Арсеньев, отец писателя
В. Арсеньев 1890-е годы
Этому событию биографы будущего путешественника склонны придавать особое значение.
Мемуаристы
