Очевидно, я ошибался… есть кое-что посерьезнее.
Намного серьезнее.
У меня не лучшие отношения с Богом, но я все равно начинаю молиться про себя. Прося, чтобы операция Бьянки прошла успешно… и чтобы с человеком во второй машине все было хорошо.
Крепче сжав мое плечо, отец опускает глаза в пол.
– За рулем была Хейли.
Я теряюсь.
– Хейли… моя бывшая девушка Хейли?
Он кивает.
– Да.
Я потираю грудь, внутри которой все сжимается в огромный комок. Отвратительный список моих ошибок становится длиннее с каждой минутой.
– Надеюсь, с ней все в порядке.
– Оук, – мягко говорит он, словно ему тяжело продолжать. – Она не выжила.
Я чувствую спазм в желудке, комната начинает кружиться.
Конечно, я придурок, самый большой, которого знаю, но я не…
Твою мать.
Это не может быть правдой.
– Она умерла? – Когда звук моего собственного крика отскакивает от стен, наполняя комнату, у меня начинает звенеть в ушах. – Я убил ее?
Я пристально смотрю на отца, прося, умоляя взять эти слова обратно. Но он не может.
Потому что я убил ее.
Все вокруг становится размытым, я делаю вдох, пытаясь себя успокоить. Не получается. От этого никуда не денешься. То, что я сделал, уже не получится исправить. Вина – та, которой не поможешь сожалением, – наполняет мою грудь.
– Прости, – шепчет папа, обнимая меня.
Я не понимаю, почему он извиняется. Я во всем виноват.
– Я уби…
Свет над моей головой начинает моргать и слишком уж знакомый шум наполняет уши.
* * *
– У него эпилепсия! – кричит отец, когда комнату наполняет звук шагов. – Снимите с него эти чертовы наручники.
Я моргаю, глядя в потолок, на меня накатывает волна усталости.
Есть столько вещей, которые я хотел бы сказать, – и еще больше, за которые хотел бы извиниться, – но я не могу. Ведь никакое раскаяние здесь не поможет. Я просто хочу закрыть глаза… и проспать вечность. Возможно, когда я проснусь, окажется, что это был всего лишь сон.
Или прекрасный кошмар.
Черт. Я так сильно хочу ее увидеть. Сказать ей слова, которые не успел произнести до того, как стало слишком поздно. Когда я все испоганил. Сказать, что между нами все было по-настоящему.
– По протоколу нельзя, – отрезает какой-то мужчина.
– На хрен ваш протокол. – Папа гладит меня по голове так же, как в детстве. – Все хорошо. У тебя просто снова случился приступ.
Забавно, ведь, несмотря на небольшой рост, в суде отец превращается в настоящую акулу, в монстра, который способен буквально разрушить любую жизнь простым заключительным словом, но глубоко внутри у него огромное сердце.
Раньше я думал, что и у меня такое же. Но теперь я знаю, что это не так… потому что люди с огромными сердцами никого не убивают.
– Он в порядке? – слышу я знакомый голос.
Дилан.
Борясь с усталостью, я отрываю взгляд от потолка. Глаза моей двоюродной сестры красные и опухшие, словно она плакала.
Возможно, из-за дерьма, которое я натворил.
Я открываю рот, но отец меня перебивает.
– Прости, Дилан, но тебе пока к нему нельзя.
Дилан переминается с ноги на ногу.
– Я просто хотела убедиться, что с ним все в порядке.
– Я понимаю, – говорит отец. – Но сюда можно только ближайшим родственникам.
По лицу Дилан видно, как ее ранят эти слова, и я ни капли ее не виню. Отец ведет себя с ней как настоящий урод.
– Какого черта, пап? – хриплю я. – Дилан – наша семья. – Я смотрю на медсестру, которая ставит мне капельницу, надеясь на поддержку, учитывая то, что я здесь пациент. – Я хочу, чтобы моя сестра осталась. – Повернув голову, я снова перевожу свое внимание на нее. – Как там Бьянка?
Я замечаю огонек беспокойства в ее глазах.
– Операция только что закончилась…
– Выведите ее, – встревает отец. – Сейчас же.
– Нет, – рычу я, но меня никто не слушает. – Дилан! – выкрикиваю я, пока полицейские выставляют ее за дверь. Когда наши взгляды встречаются, мне удается проговорить: – Скажи ей, что между нами все было по-настоящему. – Я сглатываю. – Скажи, что я люб…
Дилан пропадает из поля зрения, прежде чем я успеваю закончить предложение.
Я направляю свой гнев на отца.
– Почему ты не разрешил ей остаться?
Он хмурится.
– Потому что она слишком предана Джейсу и Ковингтонам, и я не могу позволить ей шпионить за нами, чтобы получить больше информации для возможного дела. – За этим следует шумный выдох. – Я уже готовлюсь к тому, что на нас подаст в суд семья Хейли, и если Бьянка не выживет…
Боль вспыхивает в моей груди, взрываясь, словно фейерверк.
– В смысле, если Бьянка не…
Я снова вижу мерцающие огни, и шум начинает эхом отражаться у меня в ушах.
* * *
– Вы можете дать ему лекарство посильнее? – рычит отец на медсестру. – Это его четвертый приступ за семь часов.
Медсестра в этом не виновата.
Эмоциональные потрясения как спусковой крючок для моих приступов, и прямо сейчас в мире не хватит лекарств, чтобы заглушить боль у меня в груди.
– Уже, – отвечает медсестра, возясь с капельницей. – Как ты себя чувствуешь, Оукли? – Она сочувствующе мне улыбается. Я этого не заслуживаю. – Держишься?
С трудом.
– Спасибо.
Нужно быть очень хорошим человеком, чтобы с добротой относиться к сраному убийце.
Я настолько потерян, что едва слышу свой собственный голос, но, думаю, она меня поняла, поскольку одаривает еще одной улыбкой, прежде чем направиться к двери.
– Через час у меня встреча с твоим адвокатом, – сообщает отец, когда она уходит.
Это… странно.
– Разве не ты мой адвокат?
Он качает головой.
– Нет. Это будет конфликт интересов, а я не хочу, чтобы у них было еще что-то, что можно использовать против нас. – Отец порывисто выдыхает. – Я собираюсь сделать все возможное, поцеловать каждую задницу, которую придется, чтобы мы смогли выйти на сделку.
У меня в груди все сжимается.
Я не заслуживаю никакой сделки.
– Пап…
– Но, – перебивает он, и тон снова становится серьезным, – мне нужна от тебя полезная информация.
– Какая?
Его глаза находят двух полицейских в противоположном углу палаты.
– Можно нам минуту наедине? – Увидев, что они готовы начать спорить, отец добавляет: – Обещаю, если вы дадите мне две минуты, я вытащу из него правду.
Какую правду? Он и так уже все знает.
– Две минуты, – соглашается один из них, а затем они уходят.
– Что…
– Чьи наркотики ты продавал?
Нет уж, я не стукач.
– Свои.
Отцу такой ответ не нравится.
– Чушь. Мой друг в участке сказал, что на всех пакетиках, которые нашли в твоей машине, была особая отметка. Штамп, который ставит один наркобарон. Они уже несколько лет пытаются на него выйти.
Мне хочется засмеяться, ведь Локи никакой не наркобарон – по крайней мере, пока, – но я включаю мозги и сдерживаю себя.
В глазах отца вспыхивает разочарование.
– Знаешь, я надеялся, что ты хоть раз скажешь мне правду.
Учитывая недавнее открытие отца, – что я трахал его жену, – это недоверие вполне оправданно. Но я не успеваю задуматься об этом, потому что он хватает мой палец. Я пытаюсь отдернуть руку, но на мне все еще надеты наручники.
– Какого хрена…
Он прикладывает мой палец к кнопке на разбитом экране телефона.
– Твою мать, пап, хватит, – выплевываю я, пока он копается в моем мобильном в поисках информации.
Локи пока, может, и не наркобарон, но он без колебаний пришлет кого-нибудь пристрелить мою задницу за то, что я сдал его копам. Но… тут все честно.
Око за око.
Папа радостно поднимает мой телефон.
– Узнал все, что нужно. Спасибо за сотрудничество. – Он уверенно идет к двери. – Можешь злиться сколько угодно, Оук, но я сделаю все, чтобы ты не сгнил в тюремной камере.
