пророчество, Крес послал гонцов в знаменитые Дельфы, в святилище Аполлона в Абах, что в Фокиде, к оракулу Зевса в Додону, к оракулу Амфиарая, жившему в храме на границе Аттики и Беотии, к оракулу Трофония в Беотии, в Бранхиды близ Милета и даже в Ливию к оракулу Зевса-Аммона. Всем им Крес приказал задать один и тот же вопрос: «Что теперь делает царь лидийцев Крес, сын Алиатта?» Лишь Пифия из дельфийского храма и оракул Амфиарая дали верные ответы, но Пифия, видимо, произвела на царя большее впечатление. Он приказал спросить ее, что случится, если напасть на Персию. Ответ Пифии прозвучал, как всегда, многозначно: если Крес пойдет войной на персов, то сокрушит великое царство. Воодушевившись, он неверно истолковал послание, и в жестокой войне Лидия пала под натиском врага.
Эта история еще раз убеждает в том, насколько серьезно относились к предсказаниям оракулов как греки, так и их соседи. Туманные слова порой решали судьбы целых городов, становились поводом снарядить экспедицию, объявить войну или принять закон[1].
Крес отправил свой вопрос не во все святилища, где получали пророчества, а только в наиболее известные. Среди них выделялась Пифия, жившая при храме в Дельфах, близ горы Парнас. Там, согласно мифам, обитали музы, дарующие вдохновение не только поэтам и музыкантам, но и пророкам. Недалеко от величественного святилища Аполлона протекал Кастальский источник, где Пифия омывалась, прежде чем давать ответы: его священные воды усиливали ее пророческие способности. Позже он также стал важным местом для поэтов, которым даровал вдохновение. Искупавшись в Кастальском источнике, Пифия входила в храм и, бросая в священный огонь листья лавра и ячменную муку, совершала воскурение, а затем удалялась в самый конец храма, в особую комнату – Омфалос. Там она восседала на треножнике, впадала в транс и изрекала пространные речи. Слова Пифии записывали жрецы и составляли из них предсказание в стихотворной форме[2].
Уважением, несомненно, пользовался и оракул Зевса в Додоне, что располагалась в гористой местности Эпир в Греции. Археологи нашли здесь множество свинцовых табличек, на которых паломники записывали частные вопросы, надеясь получить пророчество. Еще Ахилл в «Илиаде» взывал с мольбой к Зевсу Додонскому и упоминал его пророков, что не моют ног и спят на голой земле. Около святилища Додоны находилась дубовая роща, посвященная Зевсу, где рос огромный старый дуб. Пророки, находясь в особом состоянии вдохновения, могли разобрать предзнаменования в шелесте его листьев. Очевидно, как и Дельфийский оракул, они не слышали божественный голос без ритуальной подготовки.
В необыкновенный трепет греков приводили два прорицателя: жуткий оракул мертвых в Эпире и оракул Трофония в Левадии, что находится в Беотии, Центральной Греции. В Эпире на вершине холма, там, где сливаются три реки, было особое место, через которое, как считалось, человек мог попасть в подземный мир[3]. Даже реки там назывались Ахеронт и Кокит – в честь тех, что текут в царстве Аида. Желающий получить здесь предсказание или увидеться с мертвыми проходил через специальные обряды и жертвоприношения в течение нескольких дней, а затем углублялся в лабиринт монументального святилища, где в темной крипте якобы видел тени умерших. Таинственная многодневная подготовка в сочетании с мрачным лабиринтом и потусторонней атмосферой не оставляла равнодушным ни одного грека, побывавшего там.
Святилище Асклепия в Эпидавре. Архитектурная реконструкция. Альфонс Дефрасс, 1902
Wellcome Collection
Похожая обстановка встречала всякого, кто решался отправиться в Левадию к оракулу Трофония. Пройдя сложные приготовления и жертвоприношения, человек поздней ночью проходил внутрь святилища и там, среди мелькающих теней и давящих стен, получал предсказание. Говорят, что следующие несколько дней никто не мог даже посмеяться, настолько угнетающим было посещение этого оракула.
Однако в других святилищах все проходило в более спокойной и мирной атмосфере. Пришедшему в храм Геракла в Буре (север Пелопоннеса) предсказывали по брошенным игральным костям. В ахейском городе Фарах желающий мог узнать будущее у Гермеса. Для этого следовало приблизиться к статуе бога, стоявшей на агоре, задать вопрос прямо ей в ухо и уйти, заткнув уши. Ответом бога на вопрос являлась первая фраза, услышанная человеком, как только тот отнимал руки от ушей. Там же, в Ахее, но в другом полисе – Патрах, у храма Деметры находился особый источник. Обращавшиеся к нему люди спрашивали в основном о здоровье своих близких, и, чтобы узнать, поправится ли человек, нужно было опустить в источник зеркало. В нем видели отражение больного: либо живого, либо мертвого[4].
Там, где росли священные рощи, текли особые источники или располагались храмы, можно было услышать голос бога и спросить о своей судьбе таинственного оракула или сведущих жрецов. При этом оракулы служили различным богам: Зевсу, Деметре, Гере или Асклепию. Были даже храмы, посвященные героям-провидцам. Уповая на них, древние греки пытались угадать свое будущее.
Боги и богини
Судьбу древние греки вверяли богам, а с помощью предсказаний и гаданий надеялись получить намеки на то, что ждет их в будущем. Несмотря на то что в Греции существовали оракулы различных богов, одни из них были более тесно связаны с искусством предсказаний, чем другие. Первой даром прорицания овладела Фемида – богиня правосудия, титанида, дочь Урана и Геи. По одной из версий, именно она получила видение о сыне Зевса, кому суждено будет свергнуть отца, и этим предсказанием поделилась со своим племянником Прометеем. Знаменитый Дельфийский оракул, как некоторые считали, тоже наследовала именно Фемида от своей матери Геи, позже передала его своей сестре Фебе, а та – внуку Аполлону. Впрочем, более всего Фемиду с судьбой и пророчествами связывает то, что она была матерью трех мойр.
Знаменитые и таинственные богини мойры представали обычно в образе старух, которые беспрестанно пряли нити судьбы. Первая из них, Клото, олицетворяла начало жизни, именно она пряла витиеватые и сложные нити, предрекая одному человеку славу, а другому – страдания. Вторая сестра, Лахесис, случайными движениями переплетала их между собой, соединяя жизни людей и определяя, кто останется вместе до самой смерти, а кому суждено расстаться. И последняя мойра, Атропос, самая страшная. Именно она перерезала нити, одним взмахом обрывая судьбы людей. Мойры – очень могущественные божества: даже олимпийские боги не знали судеб, что были уготованы им этой троицей. По той версии мифа, где они происходили от Фемиды, их отцом был Зевс, а потому иногда встречается его эпитет Морий или Мойрагет (то есть тот, кто предводительствует мойрами). Однако и ему самому неведомо то, что уготовили три богини. По другой версии, их родила сама Нюкта, воплощение ночи и тьмы, и тогда братья мойр – это Танатос (смерть) и Гипнос (сон), а сестры – вечно злая Эрида, богиня спора и раздоров, и ужасные эринии – демоны мести.
В греческой иконографии очень мало изображений мойр, возможно, потому, что представления о них развивались не сразу. Вначале они воспринимались некой темной силой, чем-то за гранью понимания, и были связаны с архаическими религиозными представлениями. Именно поэтому в мифах порой встречаются довольно странные альтернативы богиням и судьба человека может зависеть вовсе не от их воли, а, скажем, от определенного предмета. Например, судьба героя Мелеагра была связана с поленом. Но с развитием религии и устойчивым представлением об антропоморфных (то есть имеющих человеческий облик) богах мойры тоже «очеловечились». Впрочем, от этого они не потеряли своего могущества и на протяжении всей греческой истории были очень почитаемы. Только после завоеваний Александра Македонского и наступления эпохи эллинизма, когда греческая культура распространилась почти по всем странам Средиземноморья, образ мойр и их функции плавно перешли к другой богине. Почему? Ответить сложно, однако в период нестабильности и волнений, стремительных изменений в доселе знакомом мире люди ищут доброго покровительства и защиты, а мойры по природе своей слишком непредсказуемы, суровы и даже жестоки.
В период эллинизма место трех прядущих богинь заняла Тюхэ – богиня жребия, удачи и процветания. В отличие от мойр, она не олицетворяла неотвратимость судьбы, а скорее отражала неустойчивость
