чувствуя, как ноет каждая мышца, как горят содранные ладони.
— Госпожа, — едва слышно прошептала Уна, когда вокруг начало затихать. — Что нам делать?
Я обвела взглядом полумрак барака. Здесь спали женщины из нашего туата. Люди, которые знали меня в лицо, но молчали. Их жизнь — и моя — зависела от этого молчания.
Сорок с лишним человек, уцелевших после штурма и перехода. Женщин раскидали по хозяйству: кухня, прачечная, шерстобитни, уборка нечистот. А мужчины...
Мужчин отделили еще у ворот. Самых крепких погнали в каменоломни. Других отправили на торфяники, стоять по колено в ледяной жиже, нарезая топливо на зиму. Или в лес — валить деревья для новых частоколов. Там кормят хуже, чем здесь, а плетьми бьют чаще. Оттуда возвращаются только калеками или не возвращаются вовсе.
— Выживать, — сказала я тихо, глядя в темноту. — Осматриваться. Понимать, кому можно верить, а от кого ждать удара в спину.
Уна помолчала. Я слышала её частое, неровное дыхание, прерывистое от сдерживаемых слез.
— А потом?
Я закрыла глаза, прислушиваясь к чужому храпу, к шороху соломы, к тому, как кто-то ворочается во сне и бормочет что-то бессвязное.
«А потом мы заставим их пожалеть, что они нас не убили», — подумала я, вслух же сказала:
— Потом посмотрим, Уна. Спи.
Глава 2
Дождь не прекращался третьи сутки. Двор башни превратился в сплошное месиво из грязи и навоза, а крыша кухни протекала в трёх местах — Бриджит расставила под течью глиняные миски, которые приходилось опорожнять каждый час.
К исходу первой недели я поняла главное: кухня — это уши башни.
Сюда забегали служанки из верхних покоев — погреться у очага, перехватить кусок хлеба с сыром, почесать языками. Заглядывали воины за лишней кружкой эля. Приходил конюх за объедками для собак, прачки за горячей водой, кузнец — наточить ножи. И все они говорили между собой, не замечая нас, пленных, словно мы были частью обстановки — вроде котлов или поленницы у стены.
Я склонилась над бадьёй с мутной водой, скребя закопчённое дно котла пучком соломы, и слушала. Две служанки из башни — тощая рыжая девица с россыпью веснушек и полноватая темноволосая баба — обсуждали хозяина, попивая горячий отвар у очага.
— Опять всю ночь пил, — говорила рыжая, грея руки о кружку. — Утром злой был, как пёс цепной. Орму подзатыльник отвесил за то, что громко топал на лестнице.
— А что с братом? Слыхала, гонца прислали?
— Вчера под вечер прискакал, весь в грязи, лошадь загнал. После того хозяин ещё пуще озлился.
Брат риага — Коналл. За неделю я наловила о нём обрывков — младший, ушёл в поход ещё до набега на наш туат, до сих пор не вернулся. Бран ждёт от него вестей, и чем дольше ждёт, тем чернее его настроение. Я запомнила имя, запомнила интонацию, с которой служанки его произносили — осторожную, как будто боялись, что слова долетят наверх и вызовут гнев.
Почему? Поход затянулся? Или случилось что-то, о чём слуги боятся говорить вслух?
Служанки заторопились прочь — на пороге кладовой возникла Бриджит, и от одного её взгляда обе вскочили и засуетились с вёдрами. Я снова уткнулась в котёл, делая вид, что не слышала ни слова.
Мойра опустилась рядом, громыхнув корзиной с капустой. Грузная, широкоплечая, с руками, покрытыми старыми ожогами от очага — она двигалась тяжело, но уверенно, как человек, привыкший к работе с детства. На кухне моего отца она была правой рукой старой кухарки, знала все её секреты и рецепты. Говорят, однажды она выгнала оттуда пьяного воина, запустив ему в голову тяжёлым половником.
— Сына моего на торфяники угнали, — сказала она вдруг, не поднимая головы. — Финтана, ему семнадцать.
Я скосила на неё глаза, но промолчала.
— Там надсмотрщик из местных, не из воинов Брана. Жадный, но трусливый, такого купить можно, если знать, чем.
— Зачем ты мне это говоришь?
Мойра подняла голову и посмотрела на меня в упор, тяжёлым немигающим взглядом. В нём читалось столько всего — надежда, страх, решимость, — что я едва удержалась, чтобы не отвести глаза.
— Потому что я тебя помню, госпожа. Маленькой ещё помню, когда ты на кухню прибегала сладости таскать. И мать твою помню — хорошая была женщина, добрая. За слуг заступалась, когда господин гневался.
Она замолчала, прислушиваясь. Мимо прошла одна из близняшек с охапкой дров — худенькая, с перепуганным лицом, — и мы обе склонились над работой, пока девчонка не скрылась за дверью. Только тогда Мойра продолжила, ещё тише:
— Люди ждут. Ждут и надеются, но боятся. Без тебя ничего не сделают — нужен тот, за кем пойдут.
— Почему я?
— Потому что ты дочь риага. — Она помолчала и добавила: — А ещё потому, что у тебя взгляд... другой.
Дверь кухни распахнулась, впуская холодный воздух и запах дождя, на пороге стояла Сорша.
Я узнала её не сразу. Плащ из тонкой шерсти с меховой опушкой, отороченный по краю чем-то блестящим — бронзой, наверное. Платье синего цвета — не из грубого льна, как у нас, а из мягкой крашеной ткани, какую носят жёны свободных людей. На шее — бронзовая цепочка с подвеской в форме полумесяца, на запястье — широкий браслет с насечкой. За неделю она обросла украшениями, как репей колючками.
Но больше всего изменилась её походка. Она вошла на кухню так, будто владела ею — неторопливо, с ленивой грацией, чуть покачивая бёдрами.
Бриджит выскочила из кладовой и замерла, не зная, как себя вести. Бывшая пленница, а теперь греет хозяйскую постель — кто она теперь? Госпожа?
— Горячего вина с мёдом, — бросила Сорша. — Хозяин нынче не в духе, надо подсластить.
Пока Бриджит суетилась у очага, Сорша прошлась вдоль нас — медленно, разглядывая, как хозяйка разглядывает скотину на рынке. Я видела её краем глаза — прямая спина, высоко поднятая голова, улыбка в уголках губ.
— Надо же, какой зверинец, — протянула она, остановившись у близняшек. Те замерли над горой репы, не смея поднять глаз. — Грязь, вонь... И вы этими руками еду готовите?
Она двинулась дальше. Я опустила голову, почти уткнувшись лицом в котёл. Маска из золы и жира ещё держалась — Уна обновляла её каждое утро, — но волосы за неделю чуть отросли, и под слоем грязи уже проступали черты лица. Если
