Сорша приглядится, если вспомнит...
Шаги остановились за моей спиной. Я почувствовала запах — розмариновое масло, которым она умащивала волосы. Дорогое и редкое.
— А это кто такая? Ну-ка, повернись.
Я медленно обернулась, держа голову опущенной. Сердце билось ровно — странно ровно, как будто это происходило не со мной.
— Лицо вроде знакомое, — Сорша наклонилась ближе, и её дыхание коснулось моей щеки — тёплое, пахнущее мёдом и вином. — Или нет? Грязная какая, не разберёшь. Больная, что ли?
— Больная, госпожа, — Уна выросла рядом, заслоняя меня собой. — Язвы у неё, не подходите, заразитесь.
Сорша отшатнулась, и её лицо исказила брезгливая гримаса — такая яркая, такая наигранная, что я едва не усмехнулась.
— Тьфу, гадость! — Она обернулась к Бриджит. — Почему её к еде допускают? Хочешь хозяина заразить?
— Она к еде не прикасается, — угрюмо отозвалась кухарка. — Только котлы драит да полы скребёт.
Сорша фыркнула, выхватила из рук Бриджит кувшин с вином и направилась к выходу. У самого порога обернулась:
— Смотри, кухарка. Если хозяин захворает — с тебя первой шкуру спустят.
Дверь за ней захлопнулась. На кухне повисла густая, напряжённая тишина, как перед грозой. Потом Бриджит длинно выругалась и ушла в кладовую, грохнув дверью так, что с балок посыпалась труха.
Я выдохнула и вдруг поняла, что всё это время не дышала.
Глава 3
Сорша объявилась на кухне на следующий день ещё до рассвета, когда мы только начинали растапливать очаг. Ворвалась с такой яростью, что дверь едва не слетела с петель.
— Где кувшин? — голос её звенел, как натянутая струна. — Серебряный, с чеканкой! Вчера на столе стоял, а нынче пропал!
Бриджит обернулась от очага, лицо её было красным от жара углей, на лбу выступили капли пота.
— Какой кувшин, госпожа? Мы тут с серебром не...
Пощёчина прозвучала так звонко, что у меня внутри всё сжалось. Кухарка пошатнулась, прижала ладонь к щеке. Глаза её полыхнули, но она лишь стиснула зубы и опустила голову.
— Не смей мне перечить! — Сорша шагнула ближе, задрав подбородок. На шее у неё поблёскивало что-то новое — ожерелье из янтаря, крупные медовые бусины, какие носят жёны знатных воинов. — Кто-то из вас, грязных тварей, стащил! Думаете, я не знаю, как слуги воруют по углам?
Она принялась метаться по кухне, заглядывая в каждый угол, сдёргивая ветошь с полок, опрокидывая корзины. Лук покатился по полу, рассыпав шелуху. Одна из близняшек присела, чтобы собрать, но Сорша оттолкнула её ногой.
— Стоять! Все стоять и руки показать!
Мы выстроились вдоль стены — восемь женщин с красными, обветренными ладонями. Сорша прошлась вдоль, вглядываясь в каждую, словно искала клеймо вора на лицах. Остановилась возле Уны, схватила за запястье, вывернула руку.
— Эта что, немая? Губу закусила, глаза прячет...
— Она просто боится, госпожа, — вмешалась я тихо, не поднимая головы.
Сорша обернулась ко мне так резко, что полы её плаща взметнулись. Шагнула ближе, и я почуяла запах — не только розмариновое масло, но и что-то ещё, приторное, душное. Духи, которыми она обливалась, чтобы заглушить вонь немытого тела.
— А ты чего рот разеваешь? — она наклонилась, вгляделась в моё лицо. — Язвенная. Тебя вообще к людям подпускать нельзя, а ты тут...
Пальцы её потянулись к моему подбородку — я едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Но тут в дверях возник широкоплечий силуэт.
— Что за гвалт?
Голос прогремел так, что Сорша вздрогнула и выпрямилась. В кухню вошёл мужчина лет сорока, с седой проседью в бороде и шрамом через всю левую щеку — от виска до подбородка, белый, старый, словно кто-то когда-то пытался распороть ему лицо. Орм, оружничий Брана. Я запомнила его в первый же день, он шёл за риагом во дворе, когда нас распределяли.
— Господин Орм, — Сорша мигом сменила тон на вкрадчивый, почти мурлыкающий. — Пропал кувшин хозяйский, серебряный. Думаю, кто-то из этих...
— Кувшин в оружейной, — буркнул Орм, окидывая её тяжёлым взглядом. — Хозяин вчера туда зашёл, налил мне, забыл забрать.
Сорша раскрыла рот, потом захлопнула. Лицо её налилось краской от злости. Развернулась на каблуках и вылетела из кухни, даже не попрощавшись.
Орм постоял, почёсывая бороду, потом криво усмехнулся.
— Бабёнка зарвалась. Думает, раз хозяин её к себе взял, так она тут всем указывать может. — Он сплюнул в угол и добавил тише, будто про себя: — Долго такие не живут.
После того случая Сорша стала появляться на кухне каждый день. Приходила с утра, проверяла припасы в кладовой, отчитывала Бриджит за пересоленный суп или недопечённый хлеб, раздавала пощёчины направо и налево. Служанки из верхних покоев шептались, что она теперь вообразила себя хозяйкой башни — велит переставлять мебель, требует шёлковые подушки, бранится на стражников, если те недостаточно низко кланяются.
— Вчера Морне чуть глаз не выцарапала, — шипела рыжая служанка, присев у очага погреться. — За то, что та корзину с бельём не так поставила. Морна плакала потом полдня, говорит, хозяин раньше никогда не бил, а теперь эта стерва ему нашёптывает.
— А что ей сделают? — спросила темноволосая баба, жуя кусок репы. — Она же в постели хозяйской лежит. Пока он её не выгонит...
— Выгонит, — отрезала рыжая с какой-то злобной уверенностью. — Таких долго не держат. Надоест и выбросит, как тряпку грязную.
Я слушала, перебирая лук. Шелуха хрустела под пальцами, осыпалась на пол мелкими чешуйками. Уна сидела рядом, чистила морковь тупым ножом, водила лезвием медленно, словно боялась порезаться.
— Госпожа, — прошептала она едва слышно. — Если она разозлится сильнее... вдруг донесёт на нас?
— Не донесёт, — ответила я так же тихо. — Она не знает, кто я, а если бы знала, давно бы использовала.
Уна кивнула, но страх в её глазах не погас.
Вечером, когда кухня опустела и мы домывали последние котлы, появилась Мойра. Опустилась рядом на корточки, сделала вид, что вытирает пол, и проговорила, не поднимая головы:
— Завтра на рассвете Дарак повезёт дрова в каменоломни. Один из наших там, Коннла, сын кузнеца. Если передать ему весточку...
— Как? — перебила я. — Дарак кто?
— Конюх, из местных. Жадный, но не злой, можно купить. — Она помолчала, вытирая одно и то же место на полу. — У меня есть медяшка, спрятанная,
