ничего. Сорша семенила рядом, что-то быстро говорила, тыкала пальцем в Дейрдре. Риаг слушал, не глядя на неё, потом махнул рукой одному из воинов.
— Двадцать ударов, чтобы другим неповадно было.
Воин кивнул, снял с пояса плеть. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Рядом Мойра стояла, как каменная, только губы её шевелились, будто шептала молитву.
Первый удар заставил Дейрдре вскрикнуть. Второй вырвал из её горла сдавленный стон. К пятому она уже не кричала, только хрипло дышала. К десятому обмякла, повисла на верёвках. Рубаха на спине расползлась лохмотьями, сквозь них проступала яркая кровь.
Я смотрела на Брана. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за экзекуцией с тем же выражением, с каким смотрят на разделку туши. Сорша рядом улыбалась, и в этой улыбке было столько ядовитого торжества, что едкая, горячая ярость полыхнула где-то под рёбрами.
Когда отсчитали двадцатый удар, Дейрдре уже не шевелилась. Её отвязали, и тело безвольно осело на землю. Две служанки подхватили её под руки и поволокли к бараку. Бран развернулся и ушёл обратно в башню, даже не оглянувшись. Сорша задержалась, оглядела нас взглядом, полным презрения и злорадства, потом последовала за ним.
Мы разошлись молча, словно призраки. В бараке Дейрдре положили на живот, на охапку соломы. Мойра принесла воды и чистую тряпку. Я помогала ей промывать раны, стараясь не думать о том, как содрана кожа, как всё это будет гноиться, если не обработать как следует.
— Орма сегодня не было, — прошептала одна из близняшек, опускаясь рядом на корточки. — Утром уехал куда-то с обозом, вернётся только к вечеру. Если бы он был здесь... он бы не позволил такого.
Я промолчала, продолжая обтирать спину. Не позволил? Слова звучали красиво, но жизнь устроена иначе. Не каждый воин пойдёт против своего риага ради пленной девчонки, не каждый рискнёт положением и головой ради...
Громкий стук оборвал мои мысли. Дверь распахнулась так резко, что с петель посыпалась ржавчина. На пороге возник Орм. Грязный, пахнущий лошадиным потом и дорожной пылью, он окинул барак тяжёлым взглядом, нашёл Дейрдре и замер. Лицо его побелело под загаром, будто вся кровь разом отхлынула, челюсти сжались так, что желваки заходили под кожей.
Он шагнул внутрь, опустился на колени рядом с девушкой и смотрел на изуродованную спину долго, не шевелясь. Не кричал, не выругался, даже не вздохнул громче обычного. Только пальцы его медленно, словно сами по себе, сжались в кулаки. Костяшки побелели, ногти впились в ладони.
Затем он вдруг резко поднялся, развернулся и вышел, так ни слова и не сказав.
Мойра очнулась первой, окунула тряпку в таз с водой, отжала. Я последовала её примеру. Продолжили обтирать спину Дейрдре — медленно, осторожно, стараясь не задевать края ран. Девушка лежала неподвижно, только грудь едва заметно вздымалась. Сознание её ушло ещё на десятом ударе, и это было милосердием. Вода в тазу становилась всё краснее, приходилось менять её дважды.
Орм вернулся, когда мы почти закончили. Ворвался так же внезапно, как и ушёл, держа в руках маленькую глиняную баночку, запечатанную воском. Протянул её Мойре, не глядя ни на кого, коротко приказал:
— Присмотрите за ней.
Развернулся и снова исчез за дверью, на этот раз не захлопнув её, а прикрыв почти бережно. Шаги его удалялись по двору, тяжёлые, мерные, будто он с трудом сдерживался, чтобы не бежать.
Мойра с минуту смотрела на баночку, потом осторожно поддела ногтем край воскового колпачка, сорвала печать. Внутри лежала мазь — густая, жёлто-зелёная, от неё тянуло травами и чем-то ещё, горьковатым, смолистым. Я видела такие мази раньше, в доме отца, когда лекарь приходил лечить воинов после стычек с соседними туатами. Их делали для знатных, для тех, кого берегли и ценили, рабам подобное не полагалось.
Мы принялись обрабатывать раны, макая пальцы в мазь, размазывая её по изуродованной спине. Дейрдре дёрнулась, когда снадобье коснулось содранной кожи, всхлипнула сквозь беспамятство, но не очнулась. Я мазала осторожно, боясь причинить лишнюю боль, размазывала тонким слоем, как учила когда-то старая лекарка. И думала об Орме. О том, как он смотрел на избитую девушку — долго, молча, будто запоминал каждую полосу на её спине. О том гневе, что полыхал в его глазах. Таким взглядом смотрят перед тем, как взяться за оружие.
Глава 6
Ночь в бараке казалась густой и липкой, как остывшая смола. Снаружи бесновался ветер, швыряя в стены пригоршни ледяной крупы, но внутри было тихо, пугающе тихо.
Дейрдре больше не стонала. Она провалилась в сон почти мгновенно, едва мы закончили обрабатывать её спину. Сейчас она лежала на животе, уткнувшись лицом в сбитую солому, и дыхание её было таким редким и глубоким, что мне приходилось прислушиваться, чтобы уловить его шум.
Я сидела рядом, вертя в руках глиняную баночку, которую принёс Орм. Мы потратили немало, спина Дейрдре представляла собой сплошное кровавое месиво, и нам пришлось покрыть мазью каждый дюйм содранной кожи. Но баночка, к счастью, была глубокой, пузатой. Внутри ещё плескалось больше половины густой, тёмно-зелёной жижи, маслянисто блестевшей в тусклом свете.
Я поднесла пальцы к носу, собираясь вытереть остатки снадобья о подол, но замерла.
Запах.
Пока мы в спешке мазали раны, я не обращала на него внимания, в носу стоял тяжёлый дух крови. Но теперь, когда адреналин схлынул, аромат раскрылся в полную силу. Сквозь горечь трав пробивалось что-то сладковатое, дурманящее и липкое.
Я снова посмотрела на спящую Дейрдре. Слишком глубокий сон для человека, с которого пару часов назад живьём сдирали кожу. Слишком неподвижное тело. Боль должна была пробиваться даже сквозь дрёму, заставлять её вздрагивать, метаться, но она лежала как мёртвая.
Память тела тотчас услужливо дёрнула меня назад, в другое время.
Хижина лекарки Айбхлин. Пучки сушеных трав под потолком, похожие на лапы хищных птиц. Старуха растирает в ступке невзрачные фиолетовые цветы.
—«Слеза ночи», — шепчет она, и голос её скрипит, как старое дерево. — Великий дар и страшная отрава. Малая капля на рану утихомирит самую лютую боль. Но не дай боги принять это внутрь или положить слишком много...
—А что будет? — спрашиваю я, маленькая.
—Сон, девочка. Такой глубокий, что можно отрезать руку, и человек не проснётся. А если дать две ложки крепкому мужчине — сердце его замедлится и встанет.
Я моргнула,
