Случилось, что вас днем с огнем не доищешься, Федор Владимирович, — он поджал губы и снова глянул на часы.
— Да говори толком, — я начинал закипать.
Анисим, когда хотел, мог серьезно испортить настроение. Это только к моему деду он был всегда внимателен, предупредителен и заботлив.
— Иван Васильевич желают с вами поговорить, — наконец, изволил сообщить приказчик и тут же удалился быстрым, четким шагом.
Я пошел по коридору к лестнице, поднялся на второй этаж и свернул в правое крыло. Рукавишников почему-то выбрал для кабинета комнату окнами на подъездную аллею. Из большого окна можно было наблюдать за всеми, кто приезжает в поместье с главного въезда, через парк. У меня тоже был кабинет, но в другом крыле, рядом с моей спальней. И главное — рядом был выход в оранжерею. Я любил там проводить время, особенно, промозглыми дождливыми вечерами, среди растений, в теплом, влажном помещении, с книгой в руках.
Я поднялся к деду в кабинет. Любил здесь бывать, красивая комната. Обставлено со вкусом, мебель дорогая, аксессуары — такие, как пресс-папье, чернильница на столе, картины на стенах — дорогие. Но все же в кабинете деда была какая-то мужская, суровая атмосфера, даже не смотря на роскошь.
Рукавишников стоял у окна, смотрел на подъездную аллею. Руки сплетены на груди, трость стоит рядом, прислонена к стене. Портьеры — тяжелые, темные, винного цвета, отдернуты не до конца, в комнате полумрак.
— Федя, — тихо произнес он, не оборачиваясь, — надо бы тебе на Алтай съездить. Не нравится мне как идут изыскания по железной дороге. Есть два пути. Первый — от Ново-Николаевска до Барнаула, Бийска и далее на Туркестан, в Верный. А второй путь томские купцы усиленно продавливают. От станции Тайга на Кузнецк, и только оттуда на Барнаул. Вот мне очень это не нравится. Там и затраты будут больше, и времени уйдет больше. И Салаирский хребет там просто так не преодолеть, — дед вздохнул, заложил руки за спину, походил по кабинету. — У нас большой пакет акций, наше слово весомое. Но есть люди, которые супротив нашего слова своими долишками сложились и думают, сила теперь за ними, вот и воду мутят. Могли бы свою линию прогнуть — так прогнули бы, но мне докладывают все быстро и, главное, вовремя. Так что меры принять успею. Точнее — успеешь. Ты.
Он повернулся, посмотрел на меня как-то неожиданно строго, потом взял трость, перекинул ее из руки в руку, и только потом подошел к столу. Выдвинул ящик, достал и положил на стол бумагу с императорским гербом. Сел в кресло с высокой спинкой. Больше похожее на трон и прихлопнул бумагу ладонью.
— Вот, Федор, ты парень умный и понимаешь, что это значит, — сказал он и, упершись в столешницу локтями, сплел пальцы замком. — Твои теперь и акции, и дорога — твой интерес. А потому тебе и ехать, разбираться с этим.
— Василий знает, что ты мне отписал железные дороги? — поинтересовался я, заранее представляя реакцию своего дядьки. Сын Рукавишникова меня ненавидел до зубовного скрежета. Когда он приезжал к отцу, что, кстати, случалось довольно не часто, я предпочитал проводить время у себя, чтобы только не сталкиваться с этим хлыщом.
— Куда ж ему что-то еще знать, помимо его друга сердешного, — дед скривился и сплюнул — зло, смачно. — Итальяшку своего обихаживает, думаешь, ему дело есть до меня и моих забот? Пока деньги идут ему, он не почешется. И ты Василию ничего не говори. Не надо ему знать того, что его не касается.
— Понял, не скажу, — я прочел документ, уложил его в портфель, свой, кожаный с замком — дед торжественно преподнес мне его на восемнадцатилетие, с дарственной на Невьянские заводы, вложенной внутрь. — Когда отправляться? — уточнил я.
— Да прямо сейчас, — усмехнулся дед.
— Вот прямо срочно? Что, даже позавтракать не дашь? — удивился я.
Совместное застолье, будь то завтрак, обед или ужин, у деда обязательный и непреложный ритуал.
— Увы, уже некогда, — он достал из жилетного кармашка часы, нажал кнопку и крышка щелкнула, открываясь. Послышалась приятный мелодичный звон. — Поезд отходит через час, — щелкнул часами, спрятал их обратно в карман. — На Москву. Но поедешь не просто так, а в личном вагоне, как министр путей сообщения.
Я поднял брови.
— Этого мне только не хватало! — возмутился невольно.
Не люблю таких «сюрпризов». Дед захохотал, как всегда, басом. Шутник. Хотя от него, с его деньгами и связями, и еще чувством юмора, никогда не знаешь. чего ожидать.
— Ну в министры, Федя, тебе рановато. Зелен ты у меня еще, — сказал он, продолжая смеяться. — Политика, внук, такая вещь, что держаться от нее надо ровно на таком расстоянии, чтобы ты, если нужно, смог дотянуться, а она — нет. Власть, она ох и кружит головы, ох и кружит, — и он снова хохотнул.
Птица, вздумавшая сесть на подоконник, при звука его смеха испуганно шарахнулась от окна.
Я постоянно удивлялся голосу Ркавишникова, одарила же его природа! С таким голосом ему бы, как Шаляпину, на сцене был бы обеспечен аншлаг. В голосе Рукавишникова не было ни дребезжания, естественного в его возрасте, ни тусклости, тоже естественной. Хотя, шестьдесят лет — разве возраст? Самому мне, по сути, чуть больше. Но — не здесь, увы, не здесь.
— Ладно, шучу, куда тебе до министра, — дед снова рассмеялся.
— Раз так, я пойду собираться, — развернулся и хотел выйти из кабинета, но дверь открылась и возник Анисим с моим чемоданом в одной руке и какой-то одеждой в чехле, перекинутом через руку.
— Извольте за мной, Федор Владимирович, — попросил он. — Вещи ваши собрал, пролетка ждет.
Я уже хотел выйти, но дед окликнул меня:
— Федор, ты там, в вагоне, как прибудешь на вокзал, Михал Ивановичу от меня нижайший поклон передай. Хорошо? — он ждал ответа.
— Конечно. Только какому именно Михал Ивановичу? — уточнил я.
Среди знакомых и партнеров Рукавишникова «Михал Иванычей» набертеся с десяток, если не больше.
— Да Хилков в Москву едет, с инспекцией. Будет там не долго, составишь компанию — и тебе полезно, и ему лестно, что молодежь уму разуму учит. А другим днем Хилков сразу в Ново-Николаевск отправится. Вот и ты с ним, в аккурат к заседанию акционеров успеваешь. Всыпь им
