второй помощник Аркадий Ильич Зубов, пожилой мужик с сонным выражением лица, штурман Олег Ларин, молодой, первый сезон в Арктике, и двое матросов палубной команды, Сашка Дёмин и Коля Ефремов. Ефремова все звали Ефрейтором, он отслужил срочную в морской пехоте на Северном флоте и до сих пор двигался с характерной пружинистой повадкой человека, привыкшего к физическим нагрузкам. Дёмин, напротив, выглядел тщедушным и мёрзлявым, вечно кутался в свитер и пил чай стакан за стаканом.
Разговор зашёл о станции.
— Медведь там побывал, точно вам говорю, — сказал Ефремов, обхватив ладонями кружку с чаем. — Следы кругом. Он аккумуляторный отсек вскрыл, крышку отогнул, как банку консервную.
— Медведь электроникой не интересуется, — возразил Зубов, не открывая глаз.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, и со стороны казалось, что дремлет.
— Ему жрать надо. Он туда за тюленьим жиром полез, которым ребята стыки промазывали от влаги.
— А мачту кто сломал?
— Мачту торос сломал. Или ветер. Сам видел, какие там заструги. Ветрюга, наверное, узлов шестьдесят задувал.
— Всё равно жутковато, — негромко произнёс Ларин.
Штурман вертел в пальцах алюминиевую ложку, постукивая ею по краю тарелки.
— Стоит эта штука посреди льда, одна, антенна набок, контейнер нараспашку. Как будто бросили.
— Её и бросили, — сказал Панкратов. — Она автоматическая. Поставили и ушли. Нормальная практика.
Ларин пожал плечами и замолчал.
Я вспомнил про звук на плёнке и упомянул его вскользь, обращаясь скорее к Зубову, который плавал в Арктике больше десяти лет и слышал всякое.
— Низкий, говоришь? — переспросил Зубов, приоткрыв один глаз. — С вибрацией?
— Да. Секунды три-четыре. Потом тишина.
— Лёд стреляет. При резком охлаждении трещины дают звук, похожий на пушечный выстрел. Иногда с гулом.
— Я знаю, как стреляет лёд. Это другое.
Зубов открыл оба глаза и посмотрел на меня с ленивым любопытством.
— Ну, значит, какая-нибудь подлёдная история. Может, айсберг перевернулся где-то на глубине. Бывает, что кусок откалывается и уходит вниз, а потом всплывает. Грохот, как при взрыве.
Я кивнул, хотя не очень поверил. Звук не походил на грохот. Он походил на голос. Но я не стал этого говорить, потому что знал, как это прозвучит.
После ужина я вернулся в свою выгородку, ещё раз прослушал запись и перенёс фрагмент на отдельную катушку. Потом сходил в душ, где вода из-за экономии грелась кое-как, и лёг спать.
Ледокол стоял неподвижно. Машины работали на минимальной мощности, обеспечивая отопление и электричество. Корпус едва подрагивал. Снаружи дул ветер, от тридцати до тридцати пяти узлов, порывами до сорока. Температура опустилась ниже минус двадцати пяти. Я слышал, как ветер свистит в надстройке, как поскрипывает лёд вдоль борта, вдавленный в сталь давлением окружающего поля. Привычные, почти домашние звуки полярной стоянки. Я заснул около одиннадцати вечера по корабельному времени.
***
Разбудил меня крик. Не сирена, не звонок аварийной тревоги, а крик человека. Высокий, захлёбывающийся, оборвавшийся так резко, словно кричавшему зажали рот. Или горло.
Я сел на койке, и несколько мгновений не мог понять, где нахожусь. Каюта тонула в тусклом красноватом свете дежурного освещения. Переборка вибрировала мелкой, нервной дрожью, которой я не помнил по вечеру. Ледокол слегка покачивался, как будто что-то давило на него снаружи, и корпус переваливался с борта на борт в замёрзшей каше.
Потом я услышал второй звук. Не крик. Что-то другое. Тяжёлый, мокрый удар, прилетевший сверху, с палубы. И после него скрежет, протяжный, металлический, будто по стальному настилу волочили что-то массивное.
Я схватил штаны, свитер, сунул ноги в ботинки, не шнуруя, и выскочил в коридор.
Там уже толпились люди. Панкратов в одних трусах и накинутом бушлате, с фонарём. Электрик Гена Самохин, заспанный, растерянный. Двое мотористов, чьи каюты располагались ниже, на первой палубе. Все смотрели вверх, на подволок, как будто могли увидеть сквозь металл то, что происходило на палубе.
— Кто орал? — спросил Панкратов.
Никто не ответил.
— Где вахтенный? — продолжил он, уже жёстче.
Вахтенным на палубе в ту ночь стоял Дёмин. Дёмин, который мёрз, который пил чай стакан за стаканом, который должен сейчас находиться у входа в надстройку со стороны кормы, в утеплённой куртке, шапке-ушанке и валенках, с фонарём и рацией.
— Мостик, — коротко бросил Панкратов и двинулся по коридору к трапу.
Я пошёл за ним. Не знаю почему. Наверное, потому что стоять на месте казалось хуже.
На ходовом мостике горел свет. Вахтенный офицер, третий помощник Валера Костин, стоял у лобового иллюминатора и смотрел наружу, прижав к стеклу ладони. Он обернулся, когда мы вошли. Лицо у него выглядело скверно. Не бледное, а какое-то серое, будто из него разом откачали всю кровь.
— Камера на корме, — проговорил Костин и ткнул пальцем в монитор обзорной системы.
Камер на «Арктике» имелось несколько, установленных для контроля ледовой обстановки при маневрировании. Качество изображения по меркам начала восьмидесятых считалось неплохим, но по сути это оставалась мутная, зернистая картинка в оттенках серого. Кормовая камера показывала палубу, вертолётную площадку и кормовой швартовный узел.
Мы все уставились в монитор. Палуба выглядела пустой. Прожектор на кормовой мачте бросал пятно желтоватого света на стальной настил, припорошенный снегом. Ветер гнал позёмку. Тени от кнехтов и кормовых лебёдок лежали длинными полосами. Больше ничего.
— Перемотай, — приказал Панкратов.
Костин покачал головой.
— Не пишет. Только прямая трансляция.
Панкратов выматерился сквозь зубы.
— Дёмин не отвечает, — добавил Костин. — Я вызывал по рации. Трижды. Тишина.
Мы переглянулись. В тот момент я осознал одну вещь, которую до сих пор отказывался формулировать. Крик, который разбудил меня, принадлежал Дёмину. Я узнал его голос, хотя и не хотел этого признавать. Дёмин кричал не от испуга. Он кричал от боли.
— Что он там вообще забыл?
— Не знаю, — ответил Костин. — Я в туалет отходил.
Панкратов связался по внутренней трансляции с капитанской каютой. Сомов ответил немедленно, голос ровный, спокойный.
— Что случилось?
— Виталий Андреевич, крик на палубе. Вахтенный матрос Дёмин не выходит на связь.
Пауза длилась секунду, может, две.
— Выхожу. Объявляй общий сбор палубной команды.
